SPILL (흘리다)

· • —– ٠ ✤ ٠

      Деревянные полы стали липкими от пролитой газировки.         Черные носки Минхо протераются об паркет при ходьбе, по пути собирая крошки кукурузных чипсов. Он морщится от ощущений. Взор автоматически устремляется в сторону Сынмина, который, вероятнее всего, разбудит их всех следующим утром, орудуя шваброй, как рыцарь – мечом.         Однако, пока что, кажется, его крестовый поход педантичности их особо не задевает, если двенадцатая проваленная попытка построить карточный домик вообще о чем-то говорит. Его искривленные круглые очки опасно балансируют на переносице, его челочка выглядит так, будто он только что воткнул вилку в электрическую розетку. Всякий раз, когда карточная конструкция обрушивается прямо на него, он, дабы сделать следующий проект более устойчивым, незаметно крадет несколько дополнительных карт у Чанбина. А тот, видимо, не может сложить два плюс два и получить причину, почему его раунды пасьянса всегда оборачиваются против него.         Не говоря уже о том, что он упускает из виду на худой конец самые, что ни на есть игральные карты всех мастей, застрявшие под наполовину пустыми мисками с медово-сливочными чипсами. Оставшаяся колода, которую Сынмин пускает по рукам, — вся липкая от ликера, а более-менее сырые карты – Пиковый туз и Пятерка треф, — уже почти залатали себя обратно в картонный лист.           Над парнями громко жужжит дешевый дискотечный шар, обливая комнату темно-фиолетовым свечением и разбрызгивая кружащиеся краски.  Беспамятный взор Джисона ведет того в сторону плескающегося неона, глаза мечутся слева направо, пока красные, зеленые, синие и желтые цвета вращаются вокруг него, словно калейдоскоп. Шум и гам тягаются в схватке с ритмичными ударами японского трэпа, ревущего из беспроводной колонки Чана. Их болтовня, издевки и смех отскакивают от голых стен, наращивая какофонию, пока эхо не начинает резонировать со своим собственным эхом.           Тошнота, словно змея, медленно, но верно подбирается к желудку Минхо; пока других заносит, ноющая головная боль в левом виске, наоборот, приколачивает к земле. Он пригубливает все тот же стакан пива, над которым трясется весь последний час, пробует на вкус выдохшуюся, сладковатую жидкость, а после — проглатывает её. С тех пор, как солнце увенчало крышу, остальные все еще сохраняли головокружительный темп, в то время как Минхо отстал и был выкинут за орбиту. Его конечности затекли от танцев, а голосовые связки ломало от пения. Все, чего желало его тело, — так это передышку от спиртного, и уж точно не пива.         Игнорируя желания, он аккуратно присаживается посреди отброшенных вещевых мешков на одну из последних оставшихся картонных коробок. Та засоряла гостиную без тени логичного объяснения. Черным, еле читаемым под ляжкой, маркером выведено — «Клад Лапши Бэм Бэма», — при этом из-под крышки выглядывает коллекция разных соединительных кáбелей Чана. Некоторые медные провода оголены. Минхо мельком замечает узлы проводов, настолько причудливо запутанных, что трудно поверить в их естественное происхождение. Впрочем, смелости отнести их лидеру группы ему занимать. Лишь наедине с самим собой он задается вопросов; сколько же еще разноцветных проводков, так беспорядочно втиснутых в коробку под ним, все еще отматывали свой срок.           — Еще по одному? — Хенджин беспардонно намекает и хватает рандомный стакан с низкого журнального столика, за которым они собрались.          Минхо щурится и узнает в мутно-грязной, зеленоватой жидкости одну из экспериментальных, неприятных по вкусу смесей, сделанных Чонином ранее этим вечером. Прошло много часов, а эти стаканы все еще стояли нетронутыми в центре стола, говоря сами за себя.          Минхо учтиво отказывается.         Хенджин лишь пожимает плечами и делает глоток ведьминого варева. Ли разрывает от окрашенного омерзением лица его друга.          — Что это? — одними губами шепчет Хенджин от шока, направляя стакан на свет.         — Man, you don’t even want to know, — хихикает Феликс на английском. Он-то как раз и был сообщником Чонина в этой затее. На его лице играет легкий румянец, обагряя черты, и далее испаряется, зарываясь в вырезе футболки свободного кроя.         На кофейном столике и на полу вокруг их ног разбросаны десятки бело-голубых банок и янтарных бутылок Хайт. За исключением зеленой Терра и Макс цвета солода, которые Чан смог стащить у кого-то из своих друзей постарше. К белым носкам Сынмина семимильными шагами подступает угрожающая лужа золотистой жидкости. Хотя, учитывая, что именно он инициировал Минхо опустошить «Кубок короля» в самом начале ночи, тот не сильно то и жаждет предупредить о нависшей опасности.          Ему, итак, рано или поздно придется пройтись шваброй в том месте. Впрочем, неясно, — в чем его носки уступают половой тряпке.         Есть некое сюрреалистичное, но такое знакомое ощущение от наблюдения со своего постепенно трезвеющего насеста, как остальных заглатывает пьяное оцепенение. В отличие от сидящих за столом, юность Минхо, по большей части, прошла за пределами компании, поэтому вкус солода и пшеницы для него не в новинку.          Глаза плывут от лица к лицу. От Хенджина, который пропускает пряди волос Чонина сквозь пальцы, пока тот умиротворенно лежит на его коленях, странно улыбаясь. До напротив сидящего Феликса, устроившегося у гóленей Чана, заведомо облокотившись спиной о растрескивающийся кожаный диван. Он пытается вовлечь того в разговор, не замечая, что разодетый лидер группы в оключке похрапывал последние пятнадцати минут. Минхо не в состоянии уловить тему монолога, австралийский акцент бил через край из уст Феликса.         Они впервые пьют вместе. Опыт – громогласный и более чем беспорядочный. Неуклюжие руки и пронзительный смех, облаченный в румянец на щечках и блестящие глаза. Они — ни то взрослые, ни то черти-что. По сути, Минхо – все еще подросток, а Джисону ждать еще несколько месяцев до хотя бы восемнадцатилетия, как и, впрочем, всем сентябрьским.          В дни их предебюта совместная выпивка равнялась смертному приговору. Стажеры грызли глотки, – даже хуже обыкновенных подростков, – все боролись лишь ради одного — скудного места под солнцем. Официальный слоган за логотипом JYP был — «Лидер в Индустрии Развлечений», хотя в реалии иные слова вылетали из уст тех, кто когда-то небрежно выцарапал свои имена на пунктирных линиях контрактов.   

«Справедливость — на войне, в любви и в JYP»

      Никто не мог выявить происхождение этой фразы, но, как только она укоренилась, — вызвала настоящий фурор, и вскоре стала единственным дозволяемым советом друг для друга. Учитывая волнения каждого заботой лишь о себе, прилетающий в спину нож не был чем-то неслыханным. Перешептывания или же слух о нарушителе правил могли неимоверно легко ознаменовать конец чьей-то мечте. Общежития были акульими резервуарами. Наполненные голодными глазами и острыми носами, они умудрялись учуять капельку пролитой крови даже за километр.          Зная об этом, стажеры остаются начеку, в здравом уме и трезвом рассудке.         А теперь, когда дебют состоялся и скрылся в круговороте дней, бутылки неуверенно открываются. Теперь причина отпраздновать настолько стоящая, что можно и перенести утреннюю практику на следующий день. Шоу на выживание завершилось и вышло в эфир, следы былого давления сошли на нет между ними восьмью. В пепелище хранятся строительные блоки от нечто такого, что, возможно, перерастет в доверие, прах уляжет — и «Я» превратится в «МЫ».           Минхо отбивает бит ногой, шепотом подпевает, рассеянно отдирает этикетку от бутылки и соскабливает упрямый клей из-под коротких ногтей. Через щель открытой двери, ведущей на балкон, дует легкий ветерок, побуждающий занавески невесомо развеваться. Прохладные ласкающие поглаживания заставляют всю кровь отлиться от щек, точно дождь в летний день.           Он ощущает себя далеко не здесь.         Смотря, как участники проливают дешевое пиво друг на друга, парень не ведает ни тени несомого напряжения на плечах, ни темных кругов, зарывающихся в глазницы. Его буксируют за самое сердце, а на том тросе неуверенность перетягивает на себя одеяло, словно ранимый младенец.  Интересно, Феликс чувствует то же самое? Вопрос встает в горле комом.                Ночь позволяет его сознанию беспрепятственно взять бразды правления. Такое бессмысленное и бесконечное, как моль, которая гонится за ленивыми поворотами лопастей вентилятора на потолке. Заслуживает ли он сидеть за этим столом? Он не смеет озвучить мысль, не смеет уступить место тревожности и волнению, которые ползут параллельно течению крови и кроют вены беспокойством. Как будто между ним и семью участниками стоит оконное стекло, — прóпасть, которую он не ведает, как пересечь.          Что-то тяжелое давит на его бедро, маня вниз. Такое знакомое чувство. Собственная влажная рука в ловушке чужой — умиротворенной, она отбивает ритм незнакомого ему рэпа. Интересно, как Джисон узнал? Как у него всегда выходит вытаскивать его из мыслей, бурлящих в сознании, словно кола, вытекающая из бутылки, при растворении Ментоса.           Минхо прельщает мысль о том, что у него выходит сохранить довольно невозмутимое выражение лица, – типаж парня, который преуспел бы в покере, если бы только потрудился научиться. Даже Чан с трудом умудряется понимать происходящее на затворках своего сознания. Может, это просто счастливая случайность, что Джисон оказывается всегда рядом, может это когнитивное искажение, может это шестое чувство, может это….         Не важно.         Бремя на ноге свисает, чуть ли не сваливается с коленной чашечки на пол. Рука Минхо инстинктивно дергается, чтобы схватить худое плечо под ним. Его владелец мямлит что-то невразумительное из-за усталости и алкоголя. Приходится наклониться, чтобы уловить лепетание, исчезающее в дениме брюк.         — Что ты сказал? — спрашивает он подбадривающе, улавливая нотки аромата йогурта с медом, исходящие от шампуня.               Джисон поднимает голову, губами задевает ухо Минхо и повторяется.       — Чувствую себя паршиво.         Не желая делать поспешных выводов, Минхо выискивает в нем признаки чего-то еще, помимо очевидного опьянения. Признательно, — тот не идет до конца. В отличие от него самого, душа Джисона, считай, открыта нараспашку. Все его эмоции читаются по лицу, расписаны размашистыми росчерками по лбу, выводя все, что гложет сознание парня. Широкие, доверчивые глаза транслируют его душевное состояние всему миру, опережая даже слова, — довольно-таки быстро.         Но все, что Минхо находит на его лице – так это немного косой взгляд человека, которому следовало бы остановиться три бутылки пива назад, но он запорол миссию, не распознав признаки опьянения. Его раскачивает, будто конечности весят больше, чем кажется, а центр равновесия поймал попутку по пульсу, двигаясь слева - направо, вперёд - назад.         — Так, ладно, — бормочет Минхо, неуклюже уклоняясь от теплого дыхания на щеке. К счастью, его лицо, скорее всего, итак, уже сгорает от алкоголя, а орлиный взор Чана больше не бдит за ними этой ночью.          Следя за тем, чтобы случайно не уронить Джисона на пол, он отодвигает бутылки к центру — подальше от размашистых движений Хенджина. Осторожно переворачивая парня в более сподручную позу, он вытаскивает его за ноги; — голова низко свисает, пряди челки скрывают глаза, словно свадебная вуаль, однако хватка, с которой Джисон цепляется за предплечье Минхо — мертва.         Взвешивая варианты, Ли делает выбор в пользу цепенящего мороза на балконе. Там даже холодок едва ли сумеет нейтрализовать морящую распаленность, исходящую от восьми пьяных подростков. Джисону, видимо, не особо нравится его план, он сердито мотает головой и уперто желает пригвоздить свою тушку к тому же насиженному месту, где он стоял.         — Комната кружится, — бубнит Хан, едва ли слышно, сквозь ропот перебранки Чанбина и Хенджина.        — Это нормально, — успокаивает Минхо, — Я держу тебя.         В момент — зажатые тиски чуть слабеют, и Джисон позволяет себя увести. Исходя из его спотыкающейся походки и зеленоватого оттенка лица, Минхо решает, что в отличие от балкона ванная комната, в конце концов, сейчас была бы более подходящим местом для них обоих.  Не хотелось бы, чтобы другие арендаторы утром бились в их дверь, ломая себе голову, — почему все их окна в рвоте.         К счастью, их ванная весьма-таки приемлема по холостяцким меркам. И пускай стоявшая в углу и безусловно мешающая корзина завалена грязным бельем, а раковина засыпана чьим-то утренним бритьем, — как минимум, это место — не биологически опасно. Онo превосходно для человека, которому, возможно, придется распластаться по полу и пробыть в неистово болезненном состоянии в обозримом будущем. Минхо безусловно рвало и в местах менее приемлемых. Воспоминания пускают мурашки.         Аккуратно отпустив Джисона, парень откапывает из ящика за зеркалом свой ярко-оранжевый стаканчик, втиснутый между полупустыми коробками с парацетамолом и назальными спреями. На минуту дает воде стечь, дабы муть успела проясниться, и уже тогда наполняет чашку и бесцеремонно сует ту в руки нуждающемуся.         — Пей, — приказывает Минхо, при этом оборачиваясь, запирая дверь за ними. Он бы предпочел не встречаться с затуманенными, слезящимися и красными глаза Чана, шатающегося повсюду, не имея привычки стучаться. Не грезил он и о встрече с пьяным в стельку Хенджином, который не перестает бегать за ними для плановой проверки внешнего вида.         Как только Минхо отворачивается от лица двери, ему открывается вид прижимающегося к стене Джисона, буквально утопающего в полу. Зрение парня расфокусировано, взгляд переносится к подвесному светильнику над головой. На мгновение Ли неловко встает в проеме. Пока Джисон проглатывал воду, капелька стекла с уголка его губ и упала на черную майку. Непонятно, как продолжать все происходящее, что заставит Джисона чувствовать себя дискомфортно, а что — нет.  Он лишь наблюдает, как в районе ключиц того разрастается темнеющее пятно.         После осушения содержимого, стакан с грохотом падает из трясущихся рук на плитку. Джисон укладывает голову в свои ладони, раскачиваясь под отдаленную мелодию рок-баллады и голос Феликса, который горланит ее припев.          В растерянности при мысли о дальнейших действиях Минхо подсаживается на корточки напротив.       — Тебя тошнит?   Ответом становится стон и ни с того ни с сего прижатый лоб к его груди. Остается эгоистично надеется, что Джисон пьян в стельку, чтобы заметить скорость биения его сердца.         — Думаю, да, — наконец скрежещет Джисон.   Минхо лишь приподнимает стульчак и аккуратно подталкивает того.       — Всё хорошо, — успокаивает Ли, — Тебе полегчает, когда все выйдет из организма.         Покорный – Джисон подползает и наклоняется над фарфором, локти опираются об ободок. Рука Минхо на секунду зависает в воздухе, брови хмурятся от нерешительности перед тем, как он с осторожностью начинает выводить ласкающие узоры по спине парня. Лишь тепло и липкая ткань невесомо следуют его прикосновениям, футболка приподнимается, и небольшой участок кожи у основания позвоночника оголяется.         Минуты пролетают в тишине, Минхо устраивается, скрещивая ноги, прислушиваясь к затрудненному дыханию Хана. Украшает выполненный им же орнамент на спине, маскируя буквы под бессмысленные завитки. Слова вечно проще написать на коже, чем на бумаге. Он замечает, как Джисон зарывается пальцами в своих волосах, костяшки бледнеют, вырывая их с корнем.         Вот только ничего не происходит.         — Ты… боишься, что тебя стошнит? — отваживается вымолвить Минхо, и напряжение на плечах Джисона подтверждает подозрения.         С наступлением многозначительной паузы приходит и вербальный ответ.         — Я знаю — это тупо, — признается Джисон в слабой попытке рассмеяться.   Минхо пожимает плечами и молится, что Джисон заметит этот жест своим периферийным зрением. Подобного рода вещи были всегда коньком Чана, не Минхо. В моменты, когда речь должна струиться рекой, она лишь обрушивается кубиками льда из сломанного распылителя. Он ведает тошноту, не чувства.         — Я боюсь высоты, — робко признается Минхо, и его рука невольно опускается. Глаза Джисона поднимаются и встречаются с его собственными.       — Правда? — удивляется тот.         Был бы это кто-либо еще, Минхо бы вероятно занял оборонительную позицию. Но открытый взгляд Хана удерживает от скрещивания рук, уязвимая дрожь, расцветающая в ладонях парня перед ним, усмиряет желание подтянуть коленки прямо к груди. Узел в самом сердце Минхо, который он окрестил сомнением уж точно не двадцать минут назад, обрел теперь иную форму, — более покатые углы и незначительный вес.          Минхо кивает. Джисон не отворачивается, Ли повторяет за ним. Тишина собирается, словно вода из подтекающего трубопровода, затапливая пол и подкрадываясь к его лодыжкам, хороня по горло в безмолвии. Она угрожающе прокапывает себе путь к его легким, разжигая там домашний очаг. Ванная комната ощущается как пограничное пространство, сознание Минхо все еще кружится как Кубик Рубика, как суматоха цветов, бьющихся о белые изразцы.         — Тебе весело? — неожиданно выпаливает Джисон. Его слова — слишком кричащие в сравнение с приглушенной музыкой.           Прежде чем разразиться смехом Минхо лишь моргает в смятении.       — Весело? Что… из-за тебя то?         Прежде чем свет обольщает и вводит в заблуждение, Ли все же видит незначительно исказившиеся румянцем мочки ушей у Джисона.         — Сегодня, я имею в виду, тебе было как будто, ну… не до всего этого, — ворчит он.         — Да просто маринуюсь в тушеном рагу из самобичевания, — язвительно отвечает Минхо.         — Лучше не надо.       Голос Джисона настолько тихий, что Минхо вдруг находит последующее его словам проглатывание слюны чрезмерно громким.         — Полагаю, реально не надо, — это все, что говорит Ли, и тишина начинает выстраиваться заново.         Ответ, кажется, не удовлетворил Джисона, потому что он разворачивается всем корпусом к Минхо и толкает к стене. Тот опрокидывается назад от неожиданного натиска, его голова ударяется о мерзлую поверхность. В комнате вдруг резко становится недостаточно кислорода.         Как бы то ни было, Джисон не сдерживает себя, наоборот, только усаживается в новообразовавшемся пространстве между ног Минхо. Его рука находит левое запястье парня, тянет за рукав рубашки, нащупывает очертание прячущихся мышц предплечья, ­­— грань стыда и мучений. Минхо блекнет, он и подумать не мог, что Джисон заметил то, что не заметили остальные. Его разум скачет в ритм сердца.          Хан поднимает запястье Минхо и оставляет на нем отпечаток своих губ, дыхание Ли застревает где-то в горле. Странно, с каких пор касания Джисона стали ощущаться как клеймо на теле; такие едкие — это определенно чудо, что его кожа не лопается при контакте. Хан бережно, словно укачивая младенца, кладет руку Минхо на свою щеку, накрывая своей кистью; его веки трепещут, как только он утыкается носом в его ладонь. Волосы, невесомо касающиеся кончиков пальцев, намокли от пота.       — Я хотел бы стать твоим покоем, — говорит Джисон, его дыхание начинает блуждать по чувствительной коже.         — Думаю, ты скорее буря, — шепчет Минхо в ответ.         Джисон на это лишь искренне смеется, во всяком случае, пока резко не обрывает себя, бросаясь обратно к унитазу, сухо задыхаясь и кашляя в попытке изгнать, как он считает, отравление. Чары развеяны, Минхо принимается собирать волосы Джисона, затыкая себя ради общего комфорта.         Слезы образовывают лужу в круглых глазах страдальца, угрожая вылиться. Вены выступают на худой шее.          — Я-я не могу, — хрипит он прискорбно.         Когда все проходит, Джисон возвращается на корточки, жалко всхлипывая.        — Я умру прямо так, — угрюмо заявляет парень, — Я попаду в больницу с алкогольной интоксикацией, а они тупо не смогут откачать меня, потому что в моей кровеносной системе Хайта больше, чем самой крови. Они просто позволят мне сдохнуть. А моя мать даже не сумеет похоронить меня, ­— мое тело тупо превратится в опасные отходы.         Минхо лишь смеется.          — Я принесу тебе милый букетик на твои похороны, — признается он и драматично       хлопает того по плечу.            — Полевые цветы, — настаивает Джисон, его глаза сверлят глаза напротив.         — Как скажешь.         Они улыбаются друг другу, нечто нежное, нечто клубящееся в груди Минхо наконец испаряется в тени, облегчение выплескивается наружу, случайно вытягивая слова из его уст, прежде чем он успевает обдумать их.         — Ты доверяешь мне?         Джисон не моргает, его не удивляет этот вопрос, его глаза все еще в плену глаз напротив.          — Больше, чем кому-либо еще, — отвечает он. Эта фраза — самое непреклонное, что слышал Минхо от него за последние несколько часов.         — Тогда открой рот, — приказывает Ли, поднимаясь с колен и подползая к Джисону, в ту же секунду нависая над ним.         В рознь ожиданиям Хана, это был, очевидно, не уточняющий вопрос. Его глаза комично расширяются, словно два блюдца они таращатся прямо в лицо Минхо. Как обычно, оно отражает абсолютное «ничего», и в этот раз даже Джисон не сможет расшифровать эмоции на нем. Секунду погодя, Хан наконец подчиняется — осторожно рассоединяет свои губы, не разрывая зрительный контакт.          Глубоко вдохнув, Минхо наклоняет голову парня назад в ее изначальное положение и проскальзывает своим пальцем в его рот, не давая им обоим ни возможности, ни времени пойти на попятную. Хан слегка шевелится на месте, ясное дело, ­– из-за неуверенности касательно подобного развития событий. Однако Минхо решителен, он давно уже спланировал и определил ход их истории. Не раздумывая, он продолжает вести пальцем во рту Хана до тех пор, пока костяшки не упираются в небо.          Странно, немного неловко, до противного некомфортно для обоих. Мысли Минхо витают где-то в облаках, он пытается не замечать теплую влажность рта парня, приятное ощущение внутри его щек или же текстуру языка, который незначительно подергивается от его грубого обращения.          Он правда пытается.         Эффект же незамедлителен. В то время как тело Джисона, возможно, и имело возражения касательно попытки отвергнуть инородную жидкость, у него не было приступа дурноты, или чего-то в этом роде, чтобы все-таки достать к чертям эти пальцы. Отрекаясь от грядущих прелюдий, Джисон выплевывает остатки содержимого из желудка, пока в нем не остается ничего, кроме одной лишь желчи.          Слезы, скопившиеся в глазах, потекли по щекам, склеивая мокрые и теперь уже иссиня-черные блестящие ресницы. Все кончилось, однако, он не двигается с места, он пытается ухватить хоть немного воздуха, заглотить его, несмотря даже на то, что тот отвергал молодого человека.          Стремясь спасти свои стареющие коленки, Минхо усаживается на край ванны и ждет, когда пройдет послешоковое состояние Джисона. Минутное содрогание, пронизывающее все тело, усмиряется и отступает все дальше и дальше. Только когда дрожь полностью проходит, он говорит:          — Конечно, спасибо, — дышит Джисон, — Но пошел-ка ты нахуй!         Минхо смеется и сочувственно гладит того, поднимаясь на ноги и прогоняя скованность своих затекших коленей.        — Не думаешь, что элемент неожиданности помог?         — Я думаю, мой кулак на твоем личике поможет, — ворчит шатающийся Джисон, смывая водой следы алкогольной неискушенности.         Минхо цыкает.         — Давай уже, тебе надо готовиться ко сну.         Хан все еще дуется, но не протестует. Он покорно принимает уже заранее приготовленную зубную щетку, жирный слой мятной, леденяще-голубоватой пасты предназначен для нейтрализации, надо полагать, смертоносного дыхания, исходящего от Хана. Да он даже позволяет Минхо управиться с повязкой на голову, прежде чем они приступят к смытию макияжа.          Заботиться о Джисоне – это вполне приятная смена ритма.         Время за вечерней рутиной пролетает. Минхо смотрит на поникший взгляд парня, его рот приоткрыт, а движения неторопливы и небрежны. Ничего не остается, Минхо наносит увлажняющий крем и смачивает кожу розовой водой, боясь, что тот тупо рухнет от изнеможения, не дойдя до кровати.         Требуется немалое время, но они наконец добираются до нужного места. Пребывают где-то между опьянением и трезвостью, в час прямо между ночью и рассветом, когда небу только предстоит рассеять тьму, а птицам лишь перевести дыхание для грядущего распева. Это последний отрезок времени, когда иллюзия здорового ночного сна все еще жива, когда луна и звезды все еще притязают на провидение сквозь вторжение солнечного света.          Минхо проходит к гардеробу Джисона и начинает копошиться в неряшливо припрятанных футболках и мешковатых штанах, останавливаясь на фланелевом пижамном комплекте, который, кажется, был застиран почти до смерти, если верить его потертому, дырявому состоянию. Он заношен и, очевидно, любим. Бледно серый с тусклыми маргаритками на манжетах и воротнике.          Минхо бросает сменную одежду через плечо, целясь прямо в грудь Джисона, и тут же отворачивается, позволяя тому спокойно переодеться. По крайней мере он намеревается повернуться спиной, но пронзительный визг и грохот притягивают его внимание обратно к кровати. Распущенная ниточка на майке Джисона зацепилась за серебряную цепочку вокруг его шеи в процессе снятия. Минхо, не сдерживая смех, вырывающийся из груди, наблюдает, как Хан беспомощно избивает воздух руками в попытке выпутаться, вытащить воротник из той цепочки. Где-то в процессе он заваливается на пол и теперь бесцеремонно валяется посреди пуховых одеял. Его правая нога покоится на тумбочке.           — Только не смейся, — скулит Джисон.         Отказываясь от повиновения, Минхо опирается коленкой о кровать, распутывая ткань из оков метала. Матрас прогибается под тяжестью веса, и бедро Хана непроизвольно проскальзывает и прислоняется к Ли. Даже несмотря на серые спортивки Джисона и джинсы Минхо, жар от опьяненного упавшего тела вспыхивает и разрастается словно лесной пожар. В комнате душно, кислород съеден пламенем. Минхо вдруг задумывается, вдруг он не настолько трезв, как изначально полагал, ведь даже чуждая ему шаткость в ногах вызвана не часами в репетиционном зале, а лишь всплеском алкоголя в его организме. Картинка размыта по краям, а распознавание вещей сквозь касания замедлено, ведь совсем недавно он этими взглядом наблюдал свои прикосновения к солнечному сплетению Хана. Кожа раскаляется при любом касании. Возможно, это даже были пальцы самого Минхо, он уже ни в чем не уверен. Когда пламя грозит сжечь дом дотла, не важно, что загорелось первым, – шторы или же ковер.          Майка Джисона летит через плечо – забытая, выброшенная и основательно проклятая. Минхо теряет баланс, — чрезмерно мягкий матрас способен предложить самую малость в плане поддержки опьяненного обнажения, — их тела обрушиваются на кровать в груду смеха. Джисон лишь пыхтит от неведомого ранее веса на своей груди, его руки хватаются за рубашку Минхо. Темная ткань, омытая лунным скольжением из окна, мнется под бледными ладонями.         — Ты тяжелый, — протестует Джисон без толики убедительности.         Их дыхание сливается, — такое теплое, с мятным привкусом. Выдох Минхо перетекает во вдох Джисона, разливая слабое послевкусие рисового светлого пива. Момент озаряется исключительно благодаря тусклой иллюминации светодиодов прямо из гостиной. Различимы лишь силуэт Джисона и нависшая над ним фигура Минхо. Волосы Хана взъерошены подобно нимбу.          — Я едва ли давлю на тебя, — бормочет Минхо в ответ, мягче чем требует упрек.          Он не желает двигаться, его голова – мутная траншея, а звук гранат оглушает возможность размышлять, почему же все именно так. Черт знает, какие чувства вертятся у него на языке, когда он говорит с Джисоном. Они только и делают, что срывают ругательства на корню, скрывают клыки и стачивают грубость.         — Если хочешь — можешь полностью лечь на меня, — вырывается из уст Джисона, — Я справлюсь.         Голос – низкий, слова переполнены значением, в которое Минхо не смеет вчитаться. Его сердце заикается, а рука около головы Джисона, на которую он опирается, цепляется за простыни мертвой хваткой. Позыв избавиться от буксиров в мышцах переполняет его, словно ломота в теле после отжиманий. Руки грозят сломаться. Излучаемое Джисоном тепло, взывает к нему, словно маяк к брошенному на произвол судьбы моряку.           Джисон икает.          И именно так — чары развеиваются. Минхо ослабляет хватку, зачатки рационального мышления окатывают его леденящей водой. Губы растягиваются в легкой улыбке, и он резко отталкивается от кровати, подальше от существа, грозящегося съесть его заживо.         Но тихий, рассерженный отголосок догоняет парня. Темные брови хмурятся в недовольстве. Ли насильно заталкивает Джисона в положение, более подходящее для сна, заворачивает в пуховое одеяло и заправляет волосы за ухо только для того, чтобы они все равно упрямо выбились вновь, решительно ложась на щеку своего хозяина.         — Прошу тебя, не задохнись от тошноты и не сдохни, — вежливо проговаривает Минхо, изощренно перекладывая конечности Хана в, если ему не изменяет память, боковую восстановительную позицию.       Джисон усмехается.       — Постараюсь.         Его веки тяжелеют, моргать он начинает медленнее, до тех пор, пока глаза и вовсе не распахиваются. Минхо наблюдает за ним еще некоторое время, пока наконец не слышит размеренное дыхания парня, заснувшего в свойственном ему темпе. Его тело берет на себя автономные функции, позволяя разуму отчалить. Ли размышляет про себя, куда же он испаряется, по-мальчишески надеется быть хотя бы частичкой того мира. Быть может, он не один совершает полуночные визиты,          — Спокойной ночи, Джисон-а, — шепчет парень, не отводя глаз от поднимающейся и опускающейся в такт дыханию груди. Такой привычный и живой.         На полпути к двери раздаётся звук, нечетко походящий на слово “останься”.  Минхо останавливается в проеме, его тень падает на кровать — удлиненная, худющая. Больше слов не следует, он сомневается, не разыгрывает ли его собственное воображение. А если и нет — была ли та мольба сном или явью.         Минхо отворачивается.       Интересно, что бы оказалось больнее.  

٠ ✤ ٠ —– • ·