Тише, мыши, кот на крыше

      Антон перехватил поудобнее коробку дорогущих конфет («Коркунов»), прижал к сердцу букет душицы, настойчиво вызывавший чесотку в носу, сдунул чёлку влево, и, прошаркав, наконец, постучался. Услышав «войдите», тут же протиснулся через небольшую щель в квартирку и пяткой захлопнул дверь.       Любочка встретила его с вазой, полной воды, словно знала (ментальная связь, как-никак), что он вот-вот нагрянет с неожиданным визитом и букетом ну о-о-очень ароматной душицы. Снова прошаркав (в этот раз больше для проформы), Антон вручил букетик, а за ним — конфеты даме, поочерёдно расцеловав каждую из румяных щёк.       Любочка поморщилась, запахнула лёгкий халатик, огляделась, заправила прядку волос за ушко и виновато улыбнулась.       — А я и не ждала тебя, — странно это. — Думала, это Верка пришла кофточку вернуть. Обещались мы.       Антон нахмурился, напыжился, согнул брови и рассудил хмуро:       — Не рада что ль?       — Да что ты, Антош! Ты же знаешь, всегда, всегда рада! — забегала, засуетилась, прикрыла дверь в спальню, опомнившись, поставила, наконец, веник в вазу, и мягко ему улыбнулась. Извиняюще. — Сейчас время не то. Ну неподходящее.       Он посмотрел на обувь на ковре, растерялся, заметив две пары, и проблеял:       — Муж вернулся?       Вид у него стал страдальческий: побледнел, похолодел да сжался весь с горошину, — так, чтоб наверняка, — вот Люба и завелась:       — Да что ты! Типун тебе на язык! — перетянула халат поясом, да потуже, показав, что не на что ему сегодня надеяться. — Брат его приехал. В спальне сидит.       Брат мужнин вышел, покружился для виду, зыркнул зло и притязательно — пить дать, пижон, — у Антона на таких глаз намётан, — смахнул челку вправо и дёрнул спортивки.       — С кем имею?       Настоящий фат.       — Антон. Друг.       — Арсений. Близкий друг.       Антон понятливо кивнул, протянул руку, глянул на повеселевшую Любу и неловко улыбнулся, почесав зудящий нос.       — Пойдёмте на кухню. Чай поставлю.       Брат мужнин сел на табуретку, притянул пиалу с крекерами (сырными — Антоновыми любимыми), зыркнул зло, волком, и стал грызть по несколько за раз.       Антон, потянувшись за одним, получил по пальцам (Люба в этот момент отвернулась) и, прижав руку к груди, замер недовольный, злой и самую малость растерянный.       — Так где ж там чайек, Люб?       — Почти готов, мальчики, — она улыбнулась, пододвинула к ним пепельницу, поискала в столе нож, не нашла, растерялась. А хмырь-то нашел. Не глядя. В первом ящике, за скалкой.       Антон зыркнул на него, на Любу, смущённо ему улыбнувшуюся, и щелкнул зубами.       — А зачем тебе нож-то, Любань? Конфеты-то резать?       Пусть у хмыря рожа вытянется. Сам-то небось и не додумался.       — Арсений торт купил. С ним-то чай и попьём, а с тебя не убудет.       Антон кисло кивнул, трижды пожалел, что пнул тележку старой карги, чтобы эти самые конфеты вытащить у неё из-под носа, и грустно вздохнул.       — О, а вот и чайник!       Люба расставила перед ними тарелки с тортом (выглядел он уж больно довольно, давя лыбу), разлила по чашкам чай и села между, похрустев сушкой.       — Как тебе торт?       — Нормально, — процедил Антон, запихнув вторую и третью ложки.       — Шоколадные же твои любимые. Не заболел ли часом?       Люба приложила ладонь ко лбу, убрала её, проверила губами:       — Кажется, жара нет…       — Да не жар это, Люб. Пацан признать не может, что торт мой хорош.       Ухмыльнулся по-пижонски так, что у Антона зубы заскрипели.       — Да что ж вам соревноваться-то? Ведь близки вы мне оба, но по-разному. Тут и спору быть не должно.       Люба подложила себе ещё один кусок торта, подлила каждому чая и тут же уселась на прежнее место.       Зазвенел звонок, вскочила, всполошилась и умчалась смотреть, кого принесла нелегкая. Вернулась с соседкой, Веркой с верхнего, уставившейся на торт глазами голодной собаки.       — Мальчики, а я и забыла, что Верка ко мне обещалась. Вы уж извините.       Арсений встал, поцеловал руку Верки (ту самую, которая незнамо где была) и заверил, что ему самому уже пора. Люба с Веркой разомлели, но Антон не поддался: натянул треники повыше (так, чтоб как у того пацана из голливудского кина про космос), кашлянул: громко и с чувством — и сказал:       — Нам пора. Ты, Люба, не беспокойся, я Арсения провожу сам.       Люба обернулась на него, рассеянно кивнула, забыв о том, что кроме них — её, Верки да Арсения — кто-то был в квартире, и подставив руку, бросилась вышагивать в чем была — в резиновых тапках и халате на голое тело — на зависть бабе с хмырем к прихожей.       Они оделись, обулись, откланялись. Так и разошлись от подъезда в разные стороны, бросив друг другу ещё один, последний, неприязненный взгляд.