прячься, я искать не буду

этого разговора случится не должно было. не должны они сейчас стоять друг напротив друга, едва дыша от напряжения. воздух между ними – статика, гуляющая в запертом грузовом контейнере из порта, а ноги по колено увязли в бензине. в руках по зажженной спичке, – шутливое соревнование, поединок, – кто опустит первым, под кем вспыхнут радужные разводы. дазай стоит неподвижно, а лицо его скрыто тенью переулка, как шалью у вдовы, свет от одинокого фонаря сюда почти не доходит, глушится черной голодной темнотой. поза удивительно расслабленная, а вид, как у того, кто давно смирился со скоропостижной смертью – то ли перед висилицей, то ли перед диагнозом врача. может, он действительно сейчас умирает, наглотавшись таблеток или мудреных ядов, действующий наверняка, и поэтому ему совсем не страшно, может быть, совсем чуть-чуть, что незаметно дрожат пальцы. слова комом застряли в горле, хоть вспарывай и доставай руками, всю их отвратительную и сложную вязь, разложи на грязном асфальте и молись о понимании, заведомо зная, что не поймет. но это, конечно, было неизбежным. когда долго-долго тянешь канцелярскую резинку в разные стороны, она рано или поздно лопнет или вернется в свое изначальное состояние, больно щелкнув по рукам. осаму знает это. — почему ты не знал?..– голос его наполнен безнадежной слабостью. а может, все таки, знал, ходил кругами специально, потому что после этого оставаться самими собой друг с другом не выйдет. чуя молчит, его рука тянется вниз, и маленькое пламя жадно тянется к поверхности, предвещая конец. признание дазая – вещь случайная и совсем ненужная. просто, быть может, он подумал, идя с ним бок о бок с миссии, удивительно мелочной для них двоих, – первого полноценного совместного задания спустя столько лет, – он подумал: «вау, я восхищен тобой». и мысли его, слишком сахарные для истерзанного нутра, вырвались наружу. «боже, я так влюблен в тебя...» в завершение шепота под нос, ставшего слишком громким для небольшой пустой улочки. слишком неожиданными для его собеседника, молчавшего все это время. потому что дазаю показалось, что для чуи это совсем не новость, не после стольких лет его намеков, ненавязчивого флирта и жалких щенячих взглядов глазами-сердечками. — ты...— начинает накахара, но тут же затихает, смотрит вверх, где чернеют края крыш многоэтажных домов и стелится темно-синее полотно неба. где-то в далеке шумят машины, и ходят люди, может в паре метров от них, может, в километре. дазая хочется избить, сломать ему челюсть, чтобы не мог больше говорить, только хрипеть, и оставить здесь – слиться с кучей мусора поломанной выброшенной куклой, плюшевой игрушкой с вытащенной ватой, настолько жалкой, что смотреть тошно, как сейчас. взять пистолет легко и быстро, он закреплен в кобуре на бедре, всего пара движений, пока он говорит-говорит-говорит, даже больше бормочет о чем-то таком очевидном, что хочется зажмуриться – не видеть этих картинок-воспоминаний в голове. один выстрел, чтобы сбежать, оставить его на час, а может меньше, и затем вернуться, отбивая холодеющее тело от набежавших крыс, вжимать пальцы в бледную кожу, касаться изрезанных запястий в тщетных поисках пульса. склониться на коленях, испачкав накрахмаленных костюм, потому что совсем не жаль. и все же, дазай делает шаг за него, – летит вниз спичка, ярким пятном чиркнувшая во тьме, прежде чем стать огромным пожарищем, скрыть стремительно исчезающий чужой силуэт. пламя, жадное до плоти, ползет вверх по ткани брюк, пиджака, проникает в вены, разъедает легкие, что дышать совсем тяжело, даже слезы на глазах выступают, лижут щеки жаром. искать дазая, пока он прячется – идея заведомо провальная и очевидно бесполезная трата нервов и времени. он может петлять по незнакомым коридорам отелей, бежать по пожарным лестницам заброшенных строек не боясь, не оглядываясь. может скрываться в самых грязных подвалах, быть в толпе и на виду, но остаться незамеченным – истинный мастер фокусов, хоть устраивай выступление, только поймай, успей заключить контракт до ужасающего финала на сцене, где он повиснет на самодельном эшафоте на смех своей многочисленной аудитории. накахара тщетно бежит за ним, сопротивляясь самому себе, сворачивает прочь, и тут же всюду натыкается на почерк дазая – брызгами клубничного сиропа блестят на перилах кровавые отпечатки. там, на стенах, на отдельных кирпичах, на круглых кнопках лифта, где мигают лампы и зеркало грязное настолько, что в нем ничего не видно, на черных лестницах жилых домов, на дверях дешевых дрянных баров, куда не сунется не один человек в здравом уме и достатке больше двух грошей. абсолютно везде, на порогах всех квартир чуи, на кухне, на постели крупными кляксами неумелого творца отмечено присутствие дазая, даже там, где его быть не могло бы. розовые-красные капли стекают по зеркалу в душе, по подушке на диване в гостиной, и чуя чувствует, что сходит с ума, едва завидев розовую жижу в винном бокале из только что открытой бутылки. он, конечно, пьет празднуя, что дазай ушел. опять. — чуе совсем не идет задыхаться,— говорит осаму, положив его голову себе на колени в ласковом жесте. эта скамейка в безлюдном парке – конечная остановка его бесполезного марафона по всему городу. попытки доказать себе что-то. рядом возвышаются черные кривые силуэты голых деревьев, до мерзкого обнаженных в ожидании зимы, так легко было бы отвлечься на их изящные ветки в масляно-желтом свете высоких фонарей, если не бешено бьющееся сердце. — так почему ты заставляешь меня это делать?— устало шепчет он в ткань чужого жилета. дазай ласково смеется, так тихо, что можно спутать с шелестом листьев с газона, запускает пальцы в рыжие локоны, гладит, как глупого щенка. — должен же я отомстить чиби хоть немного,— говорит он, прикрывая глаза. — за что?— искренне недоумевает чуя, открываясь от своего источника тепла, чтобы получить лишь робкий поцелуй в лоб.