Соль

***

Эта поездка обещала стать приключением всей моей жизни. Тут, правда, стоит отметить, что американцам свойственно так называть любую вольную вылазку в старый мир, и эта была моей первой, без всякой цели — ни учебы тебе, ни конференций, ни встреч, только отдых. Изабель, девчонка, с которой я познакомился в университете Экс-Марсель, звала меня на месяц отдохнуть на вилле ее хорошего друга. Мы с ней как раз расправились с последними экзаменами, а впопыхах уезжать из Франции не хотелось — визу мне выдали на семестр с запасом, до августа. — Он мне как старший брат, поэтому денег с нас не спросит. Пляж близко, места полно, — сказала она мне в перерыве между лекциями, так, промежду прочим. — Можешь Зои еще позвать. Там у него такая библиотека. Она в обморок упадет, как увидит. Согласиться было несложно. Когда вообще студенты долго думали, нужно ли оно им или нет, завидев красный ценник? Я примерял идею на плечи, как, бывает, примеряют походный рюкзак, чтобы понять, а не повалит ли тебя на спину под его весом, и решился. Зои, как и говорила Изабель, тоже позвал. Та вообще оказалась легка на подъем, я даже не успел ничего сказать про библиотеку.

***

Мы приехали в первых числах июля. В лицо ударил густой запах морской влаги и свежескошенной травы, которая, казалось, должна была светиться призрачным зеленым даже в темноте. Время было позднее — французские окна в доме со ставнями нараспашку светились в два ряда. Нас встретила домработница, Антонина, большая черная женщина с добродушным лицом. Она выстроила всех троих, меня и девчонок, в рядок на входе и попросила снять обувь. — Хозяин не любит, когда наносят песок в дом, — сказала она, оправдываясь из вежливости, и подкинула нам под ноги стоптанные эспадрильи с заломанными задниками. — Это чтобы ноги не стыли. На первом этаже пол каменный. Дом кишел людьми. Они пили, гуляли, веселились и теперь, ко всему прочему, пришли поглазеть на приезжих. Обнюхаться и присмотреться. Мы прервали их празднество — Миттеран победил на выборах, и здесь все поголовно были этому рады. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Мой отец голосовал за Рейгана. Из гостиной, где играла музыка и звенели бокалы, к нам буквально на секунду выбежала женщина. Ее от природы светлые волосы, выкрашенные хной, в свете люстры горели красным. — Мама Тони, не стоит так строго с гостями! — Все правильно она делает, — послышался низкий голос из комнаты. — Я люблю чистоту. Она поцеловала нас каждого по очереди в обе щеки, и тут же увела Изабель и Зои под руки куда-то в зал. Ввиду такой радости они все, как одна, затараторили на французском, и забыли обо мне очень скоро. Дом оказался полон голосов, все до единого, как ни странно, было слышно разборчиво и ясно. Они как будто не смешивались, а звучали все в один момент, не пересекаясь, как множество личностей в расстроенном больном сознании. Я топтался в коридоре, не зная, куда приткнуться со своим неподъемным чемоданом, когда ко мне наконец подошла Антонина. Она извинилась за то, что сегодня мне придется спать в комнате с одноместной кроватью, ведь ее не предупредили о том, что гостей будет трое. А двухместные, по ее мнению, необходимо было уступить девочкам — из джентльменства. Вполне возможно, правда, что она мне говорила нечто совершенно другое, ведь я не понимал и половины сказанного, но со всем соглашался. После поездки в душном автобусе у меня разнылись уши и страшно гудела голова. Антонина предложила мне сходить в душ и сказала что-то про еду, но я даже не помнил, помыл ли я руки, да что уж там, я даже не переоделся, прежде чем замертво рухнуть на кровать. Дом и без меня громыхал до глубокой ночи.

***

Наутро я проснулся первым, еще до завтрака, вышел во двор и прогулялся по саду. Вокруг дома росло полным-полно деревьев, дико и неопрятно: лавр, оливки, инжир. Они все душно пахли, соблазняли, как если бы уже отцвели, завязались и сочились сахаром спелых плодов. Всему виной была жара. Стол для завтрака в беседке, покрытый белой отпаренной скатертью, пустовал. Я все равно сел за него с краю, спиной к дому, и смотрел на едкую, буйную зелень, иногда закрывая глаза, давая им отдохнуть. Со спины послышались шаги. Хозяин дома, мужчина невысокого роста, как раз возвращался с пляжа в одних плавках, накинув полотенце на голову. — А ты рано, — только и сказал он мне, усаживаясь напротив. Изабель говорила, что он нас лет на десять старше. Но так по виду и не скажешь, подумал я, отчего-то заглядевшись на него совершенно бестактно. Цвет его кожи был чист. Может, он на солнце не показывался и потому выглядел так молодо. Морщинки, едва заметные, обрамляли его губы, где те заворачивались, стоило ему улыбнуться. Кто-то бы точно мог сказать, что так от улыбки портится лицо. Нас друг другу не представили, и я не стал торопить события. Спустя десять минут Антонина вынесла нам чай и выпечку. Мы принялись завтракать. К столу все, кроме нас двоих, вышли с опозданием. Помятые, они бережно придерживали головы, которые клонило вниз как тяжелые налитые бутоны. Изабель и Зои, поначалу очень несчастные, починились с первым глотком кофе и продолжили один из множества вчерашних разговоров, а, может, и вовсе принялись обсуждать нечто давно забытое. Они цеплялись к фразам друг друга, как только могут хорошие подруги или заклятые враги, и я вдруг понял, что за этим столом, если мне и захочется когда-нибудь вставить пару-тройку слов, то придется, как на семинарах, поднимать руку. Мне, правда, до этого было никакого дела, только бы вели себя потише. Обе метили в педагоги, а я по отцу знал, что рано или поздно в каждом преподавателе просыпалось желание читать лекции всякому несчастному, кто оказывался под боком. Еще одна мадам, та самая, которая вечером выбежала нас встречать, села возле хозяина дома и о чем-то с ним переговаривалась. Глаза у нее были глубокого мшистого цвета. Волосы рыжие и прямые до плеч. Лицо строгое, но красивое, хоть и припухшее от вчерашнего шампанского. В полосатом льняном платье она выглядела великолепно и держалась, словно цирковая гимнастка, но я не угадал — позже мне рассказали, что она была мастером спорта по фехтованию. Краем глаза я подметил у нее один-единственный изъян с диким удовольствием — на мизинце у нее ноготь был обкусан до самой мякоти. Изабель косилась на нее с явной неприязнью. А когда та с нами распрощалась, расцеловала всех в щеки по очереди и укатила восвояси на маленьком голубом ситроене, шепотом призналась мне, что эта особа приходилась хозяину бывшей женой. — Петра, австрийка. Я не думала ее здесь увидеть. Они развелись лет пять назад, а она сюда все равно приезжает, когда вздумается, как к себе домой, — пробормотала Изабель. — Скучно ей в горах своих овец пасти. На ее язвительные слова мне ответить было нечего, я просто рассмеялся и осмотрелся по сторонам с тяжким вздохом после двух круассанов. Что бы там ни было, а на безымянном пальце у хозяина дома все еще светилась белым незагорелая полоска кожи, как если бы пять лет назад он позабыл снять кольцо, а может, до сих пор носил его время от времени. Я узнал его имя, Леви, когда Изабель попросила его передать ей перечницу, которая стояла ровно посреди стола, а он узнал мое, когда Зои, уходя с ней на пару, предупредила меня, что если я вдруг стану ее искать, то она скорее всего будет весь день пропадать в библиотеке. — У меня впервые столько гостей, — сказал Леви, стоило всем нас бросить. Он макнул круассан кончиком в чай, облизав пальцы от сахарной пудры. — Неужели? Вчера тут было не продохнуть. По головам ходили. — Те были без ночевки, совсем другое дело, а вы тут на целый месяц. Но так вы нескоро занудитесь. Компанией отдыхать всегда веселее. Он кивнул в сторону приоткрытого окна в библиотеку, откуда доносился бесконечный оживленный разговор. Мы переглянулись. — Я в любом случае тут не заскучаю. Тут море. — Весело на пляж ходить первые раза три, а потом… При такой жаре даже сон выматывает. Вот увидишь, — сказал Леви, доставая чайный пакетик из чашки. — Я тебя не пугаю, просто честно рассказываю. — А так, в общем, чем тут себя занять? Кроме книжек и моря. — Разве что кинотека по средам и пятницам. Но, как ни крути, вся здешняя жизнь вращается вокруг еды, вина, моря или бассейна. — Тут нам повезло. Есть и то, и другое. Он кивнул, улыбаясь. — Главное не сгореть, — послышалось сверху. В окне показалось радостное лицо Изабель. Она помахала мне рукой, и я ответил ей тем же. Солнце выглянуло из-за дома, ослепляя. Я прикрыл глаза, и мне захотелось уже есть плоды тех цветов, ароматы которых подносил мне ветер.

***

К полудню девчонки вышли к бассейну, густо обмазанные кремом. Я же от безжалостного солнца решил сбежать, сидел вразвалочку на кресле в гостиной — не в том, что у камина, а том, что стояло поближе к проходу и сквозняку. Ветерок приятно обдувал взмокшую кожу. Я попивал яблочный сок и обложился книгами. Нахватал с полок пять или шесть, но в глубине души знал, что дай бог, чтобы за месяц хоть с одной расправился. Каждые десять прочитанных строчек убаюкивали лучше всякого ромашкового чая. У меня давно наблюдались проблемы со сном, наверное, из-за учебы, но здесь я будто наново обнаружил в нем радость. Все вокруг меня было таким ярким и красочным, небо, бурные цветы, деревья и море, даже скалистые холмы, что я с радостью соглашался на перерывы. Веки закрывались и мысли замолкали. Я проникся добровольностью этого акта. Сон приходил ненарочно, стал естественнее, так как во мне не было желания беспокоиться. Антонина разбудила меня колокольчиком, подзывая к обеду, и сообщила, что положенная мне спальня готова. Я было схватился за свою дорожную сумку и чемодан, но Леви отобрал их у меня с таким бестактным заботливым рвением, что я только и смог, что улыбнуться. Меня повели на второй этаж. Леви шел впереди, я держался чуть поодаль, а следом за нами семенила Антонина. — Это моя комната, — сказал он, склонив голову в сторону двустворчатой белой двери у серванта. — Балкон у нас с тобой смежный. Если тебе что-то понадобится, не стесняйся, стучи. Я к твоим услугам. Я молча кивнул, догоняя его. Стены здесь были такие высокие, а коридоры такие пустые, что любой другой звук просто наотрез отказывался покидать мое тело, чтобы не потеряться. — Спальня Изабель в самом конце, справа. Она знает этот дом, как свои пять пальцев, так что тоже сможет помочь, вдруг что. — Конечно, — послышался насмешливый голос Антонины. — Вы с ней с самого детства каждое лето здесь гасали по коридорам, безобразничали. — Ох, разве мы были когда-то детьми? — фыркнул Леви, обернувшись. — В нашей семье все с рождения уставшие от жизни и страдают от старческой южной медлительности. В ответ Антонина лишь махнула на него рукой, выудив из кармана ключи. — Вам здесь понравится, — сказала она мне, открывая дверь. — В Марселе вы в общежитии ютитесь, верно? Сколько там сейчас, по два, три человека в комнате? А тут есть, где разгуляться. Полезно все же вот так проводить время, и уединиться есть где, тем более кому-то в вашем возрасте. Мыслям иначе тесно бывает, я права? Я не знал, что ответить. Антонина вручила мне связку ключей. Откланявшись, они ушли вместе с Леви, а я застыл как вкопанный посреди просторной спальни. Огромные французские окна выходили на сад и противоположное крыло дома, а где-то вдали, за деревьями, виднелся темно-синий клочок моря. Разгулялся ветер, и водная гладь рябила белесой пеной. Оказавшись наконец сам, я вдруг понял, что у меня созрел ответ на тот самый занятный вопрос. В пустоте незнакомой комнаты, перед красотой всякой мелочи, которая меня окружала, от цветов в вазе на комоде и кованой ручки двери до тканого узорами хлопкового покрывала, мои мысли забились испуганно в первый попавшийся им угол, в котором они нашли привычные им катышки пыли, может, даже легкую светящуюся паутинку. Они затаили дыхание и сами в себя закопались, на самом деле сроднившиеся с теснотой куда более, чем я себе представлял.

***

Днем жизни в городке было никакой. Редко мы все вчетвером ходили в кафе Симона, которое работало исключительно два часа в обед. Из еды у него были только сэндвичи, хлеб на которые он резал ножницами, простенькие, но вкусные — с первоклассной домашней ветчиной и желтым сливочным маслом. Запивать, правда, их приходилось дохлой теплой водой из-под крана. Газировку на юге не любили. Но после кафе можно было иногда, под настоение, заглянуть в киоск за барбарисовым лимонадом и, потягивая его, прогуляться до дома. Не кола, но тоже сойдет. Время здесь шло как-то по-другому, хотя рассвет и закат были, как и везде, по расписанию. Часов было наставлено предостаточно — они висели на стенах, стояли в коридорах на полу и на полках этажерок, они светились в темноте с табло микроволновки и будильников на прикроватных тумбочках, но звонили к полудню когда кому вздумается. Ни одни стрелки, кажется, не шли правильно. Может, оттого дни казались безразмерными. Главное — после обеденного сна взглянуть на правильный циферблат, который скажет тебе, что ты проспал на самом деле какие-то пятнадцать минут, а не час. Но, к сожалению, таким образом дела не успевались, книги не дочитывались, и в безразмерные дни в итоге ничего не помещалось. По вечерам сквер у пристани заполняли люди. Нам высоко на холме было едва слышно звуки гуляний, голоса отбивались о скалы, словно прибой, и моросью оседали на наш оплот тишины и спокойствия. Сначала был пенсионный вальс, потом — сеанс кинотеки, а напоследок — дискотека у кафе с мороженым, но только по пятницам. Появлялись мы там редко. Лица там вечно были одни и те же, поэтому наши, новые, вызывали среди местных фурор. Изабель и Зои сначала шли вразнос, потом пугались, я только успевал отбивать их у кавалеров. В конце концов мы пришли к выводу, что оно того не стоит, и наотрез отказались туда ходить. Куда лучше было сидеть вечером на шезлонгах у бассейна. Леви угощал нас вином, а мы его — разговорами.

***

К слову, Леви нам не докучал. На любую просьбу или предложение он молча показывал рукой знак «окей», и ни слова больше. Поначалу у меня складывалось впечатление, что за абсолютно любую затею он брался нехотя, просто из вежливости. Оттого время, которое он нам уделял, походы на пляж, рынок, к букинисту или просто так, ради прогулки, возросло в цене. Изабель иногда бегала за ним хвостиком, как будто тревожилась, а ведь он явно держал дистанцию и отчего-то боялся, что мы посчитаем, что он стоит у нас над душой. — Он думает, что он какой-то страшный зануда, — ворчала она. На первый взгляд так могло показаться, врать не буду. Он выглядел так, будто его ничего не беспокоило и не волновало. Стоило ему заговорить, правда, сразу становилось ясно, что меж висков у него все кипело и не останавливалось ни на секунду. Он только делал вид, что ему все до лампочки, изображая невыносимо скучную жизнь, которая в самом деле была упоительно волнующей. Главное было его разговорить. — Я приехал сюда тринадцать лет назад. Мне тогда только двадцать исполнилось. Не поверите, но я уже тогда успел устать от городской жизни. Не мое это. Там грязно и слишком много соблазнов, — сказал он как-то, когда мы все вчетвером сидели в ресторане и ели на десерт сыр с абрикосами и клубникой. — И больше не смог уехать, слишком здесь красиво. К тому же, в таком большом доме всегда есть чем себя занять. Особенно, если самому справляться по хозяйству. — То есть, главное устоять лишь перед одним соблазном — не нанять больше прислуги? — спросил я. Он пропустил смешок, поджав губы, и поднял бокал. — То-то хозяйка твоя и не выдержала, сбежала, — прыснула Изабель. — Это она про мою бывшую жену, — сказал Леви, глядя на меня. — Ей хотелось другого. Так что туда ей и дорога. Изабель взяла его под руку и притянула к себе поближе. В глазах у нее загорелось что-то недоброе. — А все равно она смотрит на тебя, будто заискивает. И, что забавно, до сих пор сгорает от ревности, стоит с тобой кому-то заговорить. — Ты же меня знаешь. Кто бы стал подобное терпеть? Все вздохнули. Зои и я особенно громко, ведь мы слабо понимали их странную словесную игру. Мне стало не по себе. Когда за столом не все ладно, у меня обычно вся еда поперек горла становилась, какой бы вкусной она не была. — Затворничаешь ты, мне тебя жалко. Не понимаю, как тебе тут не одиноко. — Это с мамой Тони-то? Никогда! — в конце концов отшутился Леви. Официанты уже собирали столики с террасы, освобождая место для музыки и танцев. Мы расплатились и вышли на площадь у пристани. С берега набегала дымка и водная пыль, отчего свет фонарей мерцал особенно красиво. Под конец разговора у меня разболелась голова и ничем эта боль не лечилась из подручных средств — ни свежим воздухом, ни прогулкой. Ночь растратила все свои чары на кого-то другого. Мы брели домой неспешно, вверх по холму. Вечер еще только начинался, я это ощутил особо ярко, когда плелся позади небольшой, но подвыпившей и оттого веселой компании, и смотрел, как Леви шаг за шагом отставал от девчонок все больше, пока не поравнялся со мной. Его глаза обзавелись водянистым туманным блеском в ту ночь. Как будто он подхватил меланхолию, как простуду, и теперь после каждого глотка чего-то слишком горячего или холодного утирал нос платком. Я не мог отвести от него глаз. Он все о чем-то думал, кривил губы, отчего подбородок у него покрывался мелкими ямочками, подобно нектариновой косточке. Сам едва ли отдавая себе в этом отчет, я вдруг понял, что в доме, где нужно было хорошенько постараться, чтобы на кого-то наткнуться, я буду искать с ним встречи.

***

Рисованием я никогда сильно не увлекался, но стоит отметить, что я никогда не бывал в таком переизбытке красоты и свободного времени. В цветах гудели пчелы, а над тарелками с фруктами жужжали мухи и осы. Я вкрай обленился и порой не отмахивался от них, а наоборот. Особенно если уже отвлекся и достал блокнот. Рисовалось тут мягко, небрежно, и отчего-то рукам было особенно спокойно. Казалось, я вернулся в детство, где не все образы понятны на слух, на запах, на вид, но прикоснувшись к ним руками, ты внезапно понимаешь их суть. Часто Леви, возвращаясь с какого-нибудь дальнего, еще окутанного туманом пляжа с ведром сардин или еще какой мелочи, бросал снасти на сломанную телегу у входа в сарай. Плавки мокрые снимал прямо там же, думая, что никто не видит, и цеплял на угол ручки. Я рисовал их: и снасти, и сети, и плавки. Они были мокрые, и краска на телеге разбухала, лущилась и пропускала ржавчину сквозь щели. Рыбачить меня с собой он не звал ни разу. Может, забыл, что кто-то кроме него в этом обленившемся раю встает так же рано, а может потому, что когда он спросил меня, люблю ли я это дело, я ответил «нет», а должен был честно сказать, что никогда в жизни не пробовал, и хотел бы научиться. Я бы с удовольствием научился, Леви, покажи мне, что к чему, вот что я должен был сказать. Пока я сокрушался по утраченной возможности, которая в моих глазах явно была чем-то значимым, с каждым днем тележные натюрморты привлекали мое внимание все больше. Он словно нарочно стал выкладывать композиции: удочка с открытой пачкой крекеров, сети с пробитой банкой пива, полевые цветы в ведре свежей рыбы, которая трепыхалась в воде так, что брызги и до меня долетали. Он, видно, прознал, что я их рисую, и вот так запросто надо мной издевался. Однажды я пришел в беседку с блокнотом, а в телеге лежали сети, скрученные в кулич косичкой, под ней — две рыбешки симметрично, носом одна к другой, а на вершине этой композиции горела красным всего одна вишенка. Я начал делать наброски, но потом пропустил смешок и отбросил карандаш. Осмотревшись по сторонам, я увидел Леви краем глаза из-за полуприкрытых ставней. — И как? — спросил он, расправляя плечи, и вышел на смежный балкон. Я улыбнулся ему в ответ. Снова схватил карандаш, перелистнул страницу и стал нервно чиркать, но уже не его замысловатые натюрморты. Я не мог смотреть на него ни секундой более, это вдруг стало невыносимо, но в груди с тех пор засела странная, непоколебимая уверенность, что мокрые плавки-то он снимал сознательно у меня на виду.

***

Когда впервые я пошел с ним на пляж, то даже не напросился, а молча увязался следом. Он шагал впереди, а я держался осторонь, боясь, что он меня отчитает или развернет, если заметит. Было в Леви что-то такое, что будило во мне ужасное, необъяснимое желание запомниться хоть чем-то. И, раз уж на то пошло, не просто благодарностью или никчемным занудством. Я надеялся, что он будет думать обо мне. Мне только дай шанс задержаться в чьих-то мыслях. Так, например, в ванной комнате, а у нас с ним она была смежная, что в душе, что в раковине не было смесителей. Я все никак не мог приловчиться настраивать воду. Если я еще домывал руки под теплой, то кто бы не последовал за мной, норовил обварить кожу. В первый раз, когда это произошло, Леви просто чертыхнулся, во второй раз тоже, на третий он прямо таки вскрикнул и пришел ко мне с просьбой больше так не делать, но звучало все так, будто он меня отчитывал. Я соврал ему тогда, что такого больше не повторится, прекрасно зная, что это отныне будет моим способом напомнить ему о себе. Несомненно странным, но лучших в запасе у меня не обнаружилось. Солнце вскарабкалось на холм и светило нам в спины, отбрасывая длинные острые тени на землю, среди шпилей кипарисов и корявых кустов можжевельника. В носу спросонья пощипывало. В воздухе, еще дымчатом, пахло свежестью, солью и йодом. Я забавлялся, наблюдая, как наши с Леви тени соприкасались, даже где-то сплетались, в то время как вживую я едва ли мог заговорить с ним, не опуская глаз, не заикаясь. Я провалился в мысли и ускорил шаг. Со мной точно творилось что-то необъяснимое или нарочно забытое. Леви вдруг встал на месте, и я не успел затормозить. Моя тень, которая до того слегка покусывала его за щиколотки, съела его целиком всего за пару шагов. Он обернулся и устало посмотрел на меня против солнца. — Осторожно. Тут камни намыло водой. Не подскользнись. Я кивнул и в момент сложился пополам перевязать шнурки на кроссовках, чтобы скрыться от его глаз. Только когда он ушел вперед, отдаляясь на расстояние целой рассветной тени, я смог продолжить путь. Спустившись со скалы, мы расстелили подстилку в тени маленького грота, и я не вставал с нее несколько часов, даже не окунулся. А ведь специально плохо завязал плавки на бедрах, думал, вдруг слетят, если купаться полезу. Леви стоял босиком на линии прибоя, и набегавшие волны заливали его ступни пеной, которая затем медленно стекала с пальцев. Тощие, загорелые ноги были закрыты только до колена льняными шортами. Торс, гладкий и стройный, в меру мускулистый и не слишком худой, едва можно было рассмотреть под скрывавшей его белой ситцевой шведкой. От пота она становилась полупрозрачной. Пока я вот таким образом ротозейничал, лежа на подстилке, ведро наживы опустело, а другое, то, что побольше, набралось полное.

***

Антонина жарила эту рыбешку, обваленную в муке, по целой дюжине за раз и, пока масло еще пузырилось в пустых глазницах, приправляла поверх кляра солью и лимонным соком. Дом насквозь пах рыбой и маслом, мы все тоже пропитывались этим запахом — пока свеж, он казался вполне терпимым. Тем более перед такой рыбой устоять было сложно. Она ужаривалась и становилась до того мягкой, что ее можно было просто раздавить языком о нёбо, съесть всю, не жуя, до самого хвостика. Для Леви ставили отдельную тарелку, пока он в полудреме лежал на шезлонге в тени вьющегося винограда. Лицо он прятал под соломенной шляпой, и лишь изредка ее поднимал, чтобы съесть рыбешку-другую. Кисти его рук успели набраться солнца и теперь светились загорелой ореховой розовинкой на фоне бледной груди. Следа от обручального кольца не осталось. У меня на душе полегчало. Я занырнул в бассейн и подплыл к нему поближе. Потянулся рукой в его тарелку, а он, даже не снимая шляпы с лица, хлопнул меня по ладони. — Руку промокни. Водой же все зальешь, — сказал он серьезно, но все равно было ясно — улыбался, и протянул мне полотенце. Стрекоза села на край бассейна, прямо у моего локтя, напилась из лужицы и упорхнула. Я запрыгнул на бортик, обтерся, и лег возле него прямо на траву, подперев голову рукой. Он предложил скататься на велосипедах в город после обеда, в сырную лавку и за оливковым маслом. Я тогда только положил в рот три рыбешки за раз и не стал говорить с набитым ртом, все и так было ясно. — Вы уже тут полторы недели, и как пока, нравится? — Еще бы, — ответил я. Мне хотелось рассказать ему, что теперь, куда бы я ни шел, его образ на берегу следовал за мной по пятам, и даже когда его не было рядом, казалось, что на второй половине подстилки сохранялась прохлада его необсохшего после купания тела. Лёжа на траве, больше ни о чем думать не хотелось, пока тело обсыхало и покрывалось кристалликами соли. — С поездкой в город спешки ведь никакой? Есть еще время полежать? Леви кивнул.

***

Изабель вышла к бассейну и остановилась от нас в трех шагах, перекидывая полотенце с одного плеча на другое, как перистое боа. — Эрвин, посмотри на меня! От меня совершенно ничего не осталось. — В смысле? — Ни ресниц, ни бровей, все выгорело на солнце. Я себя в зеркале едва узнала! Я смущенно улыбнулся ей, пожимая плечами. По правде говоря, я выглядел не лучше. Солнце лишило меня всяких опознавательных черт. Я прикрыл глаза и раскинулся на траве, а когда открыл их в следующий раз, минут через двадцать, Изабель и Леви сидели на шезлонге, измазав лица в какой-то саже. — Хочешь и тебя подрисуем? — Изабель тут же обернулась на меня. Я снова пожал плечами, словно мне было абсолютно все равно. Леви засмеялся и, обтерев о палец сажу с обгоревшего миндаля, провел им по моим бровям. — Это Леви научился у своего сирийского любовника. — Зачем ты об этом говоришь? — Я не помню, чтобы ты когда-нибудь скрывал подобное от кого-то. — От тебя, конечно, не скрывал. — Леви нахмурился и, облизав мизинец, подтер мне кончик правой брови у самого виска. — К тому же Сами был из Туниса, но не суть. — Я даже его имени не помнила, пока ты не назвал, если честно. Только помню, что у него были просто прелестнейшие ресницы. Длинные-длинные. — И у тебя будут, — Леви мазнул сажей Изабель по щеке, а потом и мне. — И у тебя. Я усмехнулся, но стал ничего говорить, ведь и без того уже услышал все, что хотел.

***

К двум часам, в самое пекло, мы похватали авоськи и отправились в город по проселочной дороге, вдоль зарослей самшита и оливковых рощ. Разогнавшись, с горы мы ехали на велосипедах без рук, раскинув их в стороны, касаясь листвы кончиками пальцев. Леви притормозил у одного оливкового дерева и обернулся на меня. — Ты посмотри. Десять лет назад в него попала молния, оно раскололось надвое, дотла сгорело, а теперь, видишь? Разрослось заново по краям, ветки пустило, а внутри ствол такой же угольно черный, — говорил он с неописуемым восхищением в глазах. — Нарисуешь для меня, если попрошу? — Конечно, — согласился я, продолжая неспешно крутить педали. — Только если научишь меня рыбачить. — Ты же даже не всегда окунаешься, когда мы на пляж идем, что уж говорить о рыбалке. — А кто рыбачит по шею в воде? Он рассмеялся, и мы продолжили путь.

***

— С каких пор вы курите? — Антонина подошла ко мне со спины и положила увесистую ладонь мне на плечо. — Два дня уже. — Как так? — Он ошивался как мышонок возле киоска, так что я купил ему пачку, — ответил Леви. — Вы плохо влияете на детей. — Не правда, — отозвалась Изабель. — Меня он приучил к вечерним пробежкам. — Дело в не в самом влиянии, а в том, под какое он поддается, — сказал Леви, смотря не на нее, а мне прямо в глаза. — Скажи, согласился бы ты на пробежки ходить? Я покачал головой. Антонина поставила тарелку с печеной картошкой на стол и развела руками. — В таком случае нужно выбирать одно — либо бегать, либо курить. Зои хихикнула. — А у меня как раз есть история. Про Эрвина и перекуры. — Правда? — Ты же не против, что я расскажу ему? — Нет. Хоть я и не знаю, о чем ты конкретно собралась рассказывать. — В общем. Дело было во время летней практики. У кого-то из нас завалялась по карманам зелень, ну совсем чуть-чуть. Мы решили сбежать с занятий на перекур в одну из университетских мастерских. Заперлись мы изнутри, естественно, все как положено. Стоило Эрвину прикурить, как он закашлялся, просто невозможно. Я думала, ты там твои легкие выкашляешь, — она вдруг обратилась ко мне и положила ладонь мне на локоть, заливаясь смехом. Я поежился от стыда. — Он, бедный, пополам там сложился, и мы тоже, только от смеха. Никому даже в голову не пришло пойти воды ему поискать. В общем, все закончилось тем, что в один момент мы поворачиваем головы в сторону окна, а там трое преподавателей стоят и смотрят на нас. Наш практик и двое дежурных — они стучались в мастерскую, а мы даже не слышали. Они уже думали, что кто-то помирает и хотели вломиться через окно. Изабель хлопнула ладошкой по столу. Леви рассмеялся, так сильно, что пришлось снять солнцезащитные очки, чтобы промокнуть слезы, которые подступили к глазам. — И что вам за это было? — Мы с Изабель отделались выговором. А Эрвину — ничего. — А что они могли мне сделать? Экзамены я к тому времени уже сдал, мне на руки выдали все документы, и отчислением мне не пригрозить — я же студент по обмену. Мы выпили еще вина, оно, как и истории, лилось рекой. Под столом я то и дело цеплялся ногой за лодыжку Леви, а он и виду не подавал, не смущался. Сидел себе спокойно, пока не разулся и не накрыл своей стопой мою. Я не мог избавиться от постоянного страха, что в условиях, на которых велись подобного рода немые разговоры, было примечание, что никому не стоит вовлекаться в них слишком явно и очевидно. Леви же, как оказалось, считал, что грош цена тем заигрываниям, которые похожи на хождение по минному полю. — Кстати о зелени, — сказал вдруг он. — У меня есть чуть-чуть в закромах. Не желаете? Изабель с визгом похлопала в ладоши. Зои смущенно кивнула, сперва приоткрыв рот от удивления. Ясное дело, на отдыхе никто не стал от такого отказываться. Мы раскурили растабаченный косяк и повалились на шезлонги у бассейна, как солдатики, скрестив руки на груди. Лёжа без движения, полностью расслабленный, Леви вдруг возымел надо мной и моим телом больше власти, чем разъяренный противник в спарринге, уперший колено в шею. Воздуха мне было так же мало. Меня придавило к шезлонгу и, казалось, будто тело тает и стекает по капле в щели меж деревянных досточек. Я видел, как капельки пота собирались в изгибах его колен, как их, мокрые, обдувал ветерок и оттого у него на икрах приподнимались волоски. Неподвижность его силы злила меня. Из-за нее хотелось уйти под воду с головой. — Может, на пляж? — Я решил закинуть удочку. Никто даже не отозвался. Девчонки покрутили носами. — Дай мне двадцать минут, — сказал Леви, сжалившись надо мной. — И пойдем.

***

Мы похватали полотенца и, не переодеваясь, поехали на пляж. В этот раз легкий велосипед достался мне. Леви специально так подстроил, чтобы все, начиная с этой поездки, было сплошным удовольствием. Мне даже не приходилось крутить педали, колеса катились сами по себе. Скинув одежды, мы искупались. После же он сидел на камне у берега, прижав ноги к груди. Его тело больше не казалось мне не по годам молодым и свежим, высушенное на солнце, подтянутое, оно просвечивалось, как корочка свежего хлеба. Казалось, и пах он так же, а прикоснись, должен был захрустеть. Он не сразу заметил, что я смотрю на него, и, самое главное, как бесстыже. Тогда он прикрылся рукой и опустил ноги с камня в воду. — Ты ведь правда красиво рисуешь, — начал он. — Тут в сорока минутах езды от берега есть дом-музей Сезанна. Можно было бы съездить туда, если хочешь. Электрички ходят каждый день. — В газетах пишут о забастовке. — А, точно. Я даже не вчитывался. У нас тут что ни день, так кто-нибудь бастует. На сизом небе догорал скромный, ничем не примечательный закат, ведь не было видно ни единого пышного, как ком ваты, облака, которое могло бы напитаться цветом. Я постелил джинсовую куртку на песок и уселся на нее по-турецки. Леви остался сидеть на камне. В лицо нам ударил ветер, засыпая глаза мелкой пылью. — Сезанн это тот, что рисовал гору Сен Виктуар? — Да, он. Снова, снова и снова рисовал ее. Без конца на нее карабкался, бедняга. В ушах потрескивал прибой, я едва слушал Леви, смотрел на его стопы и забывался. Он ноги свои растер везде, где только можно. Где бы я их не коснулся губами, если бы коснулся, соленая вода по капле просочилась бы в ранки. Он бы морщился. Малейшее недовольство на его лице возбуждало меня. Я снова бы поцеловал его стопы. Я его хотел, но мои доводы меня подводили. — Интересно, она так просто ему полюбилась? — Или он никогда не был доволен результатом. Гора Сен Виктуар была покатая, я видел ее только на репродукциях картин. Я представил Сезанна, который бы карабкался на ее вершину, словно Сизиф, толкая перед собой камень, только чтобы тот непременно вновь скатился к подножью. Снова, снова и снова. Я посмотрел на Леви так, как будто он был моей проклятой горой, только мои сомнения сбивали меня с ног, не давая даже подумать о восхождении. К моему собственному удивлению, он с упорством смотрел мне в глаза. Словно в надежде, что я пойму: он не вершина горы и никогда ею не был, а всегда прятался за ней так, чтобы я запросто мог ее обойти и встретить его там. Может даже не полпути. Вернувшись домой, мы бросили велосипеды посреди лужайки, споткнулись о ночные фонарики и, кажется, пару выломали с концами. Девчонки лежали на шезлонгах, дремали. Антонина укутала их в пледы. Я взбежал по винтовой лестнице на второй этаж, как если бы за мной кто-то гнался, обернулся и увидел, как Леви, запыхавшись, прислонился к стене. На рубашке под грудью у него поступило два влажных полумесяца. — Эрвин. Мое собственное имя пришлось дуновением ветерка мне на шею, скользнуло по затылку, остужая. Словно хотело загадать желание, подув на одуванчик. — Ты можешь зайти, если хочешь, — добавил он, толкнув дверь в комнату ногой. Я улыбнулся, не поднимая глаз. Рукой в кармане я нащупал ножку-зубочистку от коктейльного зонтика и вдавил ее в кожу так сильно, как только мог. Я бы так этого хотел, Леви. Хотел бы тебя почувствовать. Я хотел бы знать, какой ты на ощупь. Снаружи и внутри. Разве это плохо? Мне кажется, это так по-человечески, желать подобного. — Мне правда не стоит, — ответил я с досадой из самой глубины моего существа. — Уже поздно. Как-нибудь в другой раз. Я наклонился к нему и поцеловал каждую его румяную щеку по очереди, а может, нечаянно коснулся горящих ушей. — Спокойной ночи. — Спокойной, — кивнул он. Так мы и стояли, едва приобнявшись, пока где-то вдалеке не затрещала щебенка под легкими девичьими ножками. От испуга мы быстро пришли в себя и разошлись каждый своей дорогой. Я только слышал, как скрипнула дверь, и те самые ненарочные подпитые ножки засеменили по лестнице.

***

Я всегда думал, что я с севера. Я не любил зиму, как и все, но никакой трагедии в несколько хмурой погоде для меня не было. Так было до тех пор, пока я не узнал, что такое дождь на юге, где дождь означает смерть. Смерть от скуки. Все оказалось настолько печально, что к полудню мы перерыли все ящики в поисках мелочи, чтобы делать ставки, например, на то, какой персик собьет с дерева первым. Казалось, мы не успевали пережить один день, переполненный ожиданием, как подступал следующий, такой же нудный. С закатом комнату заполняли вытянутые синие тени, среди них мелькал и Леви. Я засыпал. Изабель днями лежала на диване в гостиной, а когда у нее затекала шея, садилась за фортепиано и играла Дебюсси. Грустно от ее музыки становилось просто невыносимо. Леви уехал в город за мясом к ужину сам, меня с собой не позвал, и мы втроем остались на попечении Антонины. Я еще никогда не пил столько свежевыжатого сока в своей жизни и был ей за это благодарен. Она прекрасно нас развлекала, только часто хваталась за сердце и не могла отдышаться. Женщины, с особым пристрастием развлекающие публику, по обыкновению на земле не задерживаются. К вечеру, так уж вышло, заботились о ней мы — из-за непогоды у нее давление подскочило и предобморочно закатывались глаза. Ужин пришлось готовить всем вместе. Антонину отправили отдыхать, она отбивалась, но Леви сказал ей что-то строго и на французском, что та послушалась и села в кресло есть печенье и пить чай с бальзамом. Зои, чтобы не плакать, надела плавательные очки и нарезала лук. В итоге от смеха плакали все остальные. Мне поручили очень важную задачу — подливать всем вина, а Изабель — пить больше всех. Леви мясо никому не доверил и разделывал его сам. Мы решили приготовить говяжье жаркое, которому томиться часа четыре в духовке, и к нему отдельно сделать картофельное пюре с сыром. Работы было на весь вечер и, наконец, всем было чем занять руки. Наша компания изрядно засиделась дома, так что за ужином особо поговорить было не о чем. Обсуждали все подряд, от любимых фильмов до новостей трехдневной давности — три дня назад у нас перестал работать телевизор, штормом снесло антенну, и всякую другую чепуху. — Я люблю садиться в кинотеатре на первый ряд, — сказала Изабель. — Вот этого не понимаю, — возразила Зои. — В чем же прелесть сидеть, закинув голову вверх два часа, пока немеет шея и в ушах пищит? — Так интимнее, что ли. Никто не мельтешит перед глазами. — О да, — фыркнул Леви. — Как сядет кто-то перед тобой два метра ростом, и мучайся, выглядывай из-за него, что там на экране происходит. — Думаю, тут проблема не в этом, — пробормотал я. — Говорю тебе, Леви, ходи в кинотеатры с подушкой, чтобы под зад подкладывать. Леви обиженно поджал губы и бросил в Изабель персиком, а она поймала его, как кошка мячик. Мы все рассмеялись. Я качнулся на стуле, выпрямив ноги, и коснулся его лодыжки. Он посмотрел мне в глаза и отпил вина из бокала, в этот раз, правда, безвозвратно смутившись.

***

Запищала посудомойка, сладко запела, словно игровой автомат. Я прошел на кухню, зевая, и обрадовался победе, не зная, что мне за нее положено. — Вместо того, чтобы описывать что-то на три абзаца, просто берешь и показываешь. Так быстрее, так понятнее, — кричал Леви через плечо, чтобы его было непременно слышно собеседницам в гостиной, в то время как он следовал за мной. — Было бы здорово общаться одними только образами. Столько бы времени сэкономили. А? Как думаешь? Я думал лишь о том, как сильно раскраснелись его уши от выпивки, и как прелестно, прямо таки обворожительно симметрично тарелки стояли в отсеках посудомойки. — Наверное поэтому я люблю кино. Нам точно нужно с вами сходить в кинотеку, пока вы еще не уехали, — бормотал Леви. — Хотя они же на французском, тебе вряд ли будет интересно. — Да почему же? Пошли, — сказал я и забрал у него из рук вилки с ножами. — Общаться картинками хорошо, когда точно в чем-то уверен. Тогда-то у тебя в голове всего один образ. А так, что со словами, что с картинками — одним не обойдешься. — Поэтому я люблю кино. Там их целых двадцать четыре! — Он достал из посудомойки стакан, набрал в него воды из-под крана и тут же выпил. — Но все же представь, что ты говоришь с кем-то и вместо того, чтобы им десять минут описывать, какого оттенка ты... — Когда ты в последний раз был в чем-то настолько уверен? — Когда-то очень давно, может, и был. Я схватился за пиалы, которые были такие горячие от пара, что едва в руках можно было удержать. — Рад, что с вами здесь так шумно, — сказал он, задумчиво глядя в сторону гостиной. — Порой славно просто забыть обо всем и потеряться в этих хлопотах. Вдвоем в этом доме, даже с милой мамой Тони, слоняемся из комнаты в комнату, как неприкаянные. Леви приоткрыл дверцу посудомойки шире и теплый пар осел испариной на его очках. Он ослеп и наощупь пытался отыскать бокал, выглядывая поверх запотевших линз. Руки у него были пьяные, бестолковые. Ножка бокала запуталась у него в пальцах, как прядь волос, и выскользнула. Все разлетелось. Я опустился перед ним на колени, собирая крупные осколки у его ног. Он нервно шевелил пальцами под мягкой кожей туфель. — Я сегодня нашел для тебя кое-что, — сказал он, протянув мне руку. — Безделушка, но все же. — Откуда? — Возможно, кто-то обронил на пляже. Я выловил. Это медальон святого Христофора. Он покровитель всех путешественников. Я подумал, что тебе бы пришелся кстати, ведь тебе скоро в дорогу. Вам всем, в принципе. Я приложил серебряный круглый кулон как монетку к веку и зажал ее, нахмурив брови. — Так и ходи. Тебе пойдет. — Спасибо. Я наклонился, чтобы поцеловать его, как положено, в каждую щеку по очереди, а в итоге запнулся на одной. Отсутствие привычной неразберихи, когда непонятно, кто к тебе тянется и с какой стороны, когда все целуют всех к приветствию или на прощание, его смутило. Ведь мы были одни, поцеловал его именно я и не два раза, а всего лишь один. — Спасибо, — повторил я, чтобы воссоздать симметрию словами. Леви кивнул мне в ответ и вдруг поспешил выйти из кухни. — Сам управишься? Я боюсь, если продолжу, еще что-нибудь разобью. Он не просто вжался в оболочку, как мне показалось, а даже больше, под нее и вглубь, так что темнота махом его проглотила. Я не слышал, чтобы он зашел в гостиную или зашуршал наверх по лестнице, так глубоко он сам в себя закопался.

***

Что мне оставалось, молодому человеку, в возрасте, созданном для череды разочарований? Молодая кожа на то и мягкая, чтобы быстро заживать. Я продел цепочку в медальон, что он мне подарил, и с ним на груди решился на путешествие: путь в десять шагов от моей спальни к его. Ночью, в одних пижамных шортах, я вышел на смежный балкон, и принялся ждать. В соседней спальне загорелся свет, и я тут же погасил свою настольную лампу. Всякая легкость в момент отступила, глаза прищурились, я наблюдал. Леви показался в окне, приоткрыл его, снял с себя одежду и накинул спальную рубашку. Шелковая, голубая, она отливала зеленцой в теплом свете настенных светильников. Улегшись на кровать, он включил кассету с записью Канал+, на котором после полуночи показывали видео категории Х. Образы размыто переплетались на экране, пока изображение не замерло на кадре с мускулистым мужским торсом от груди до паха. Я постучал в окно. Он встрепенулся, но испуг вскоре отступил. Воздух у меня комом стал в горле, хоть по его виду и можно было понять, что он меня не прогонит. Леви сел на край кровати, свесил ноги и поманил меня рукой. — Эрвин, — сказал он, улыбаясь. — Ты можешь зайти, если хочешь.