Скажешь, когда хватит

"И я не знаю, как проверить, это явь или сон во сне"

      За окном ординаторской - солнечный полуденный свет. Там оживленные легким ветром листья касаются стекол, а здесь, внутри, в этот самый безоблачный час Ли вдавливают в старый, но прочный стол, даже не скрипнувший под его весом. Наверное, цель этого действия была в том, чтобы напугать, но вот беда, он абсолютно уверен, что ни в наказание, ни в качестве угрозы его не станут трахать. Это, как тайное знание, делает его если не равным, то на шаг ближе к своему оппоненту, и он может продолжать от души выебываться, нарываться и провоцировать, почти молясь своему иррациональному чутью, как бы происходящее не тревожило его. Лежа на исцарапанном оргстекле поверх такой же обшарпанной за годы темной полировки, спиной на пыльных бумажных папках, Змею некуда девать ноги. Поэтому он широко раздвигает их и упирается пятками в край столешницы. Так действительно удобнее и не тянет болью сухожилия, но теперь все выглядит так, будто он подставляется сам. При отсутствии сопротивления так это и выглядит. Этим и является. Между его колен, не давая возможности для других маневров, расположился светлый нынче Хэ. Он сгреб пацана с низкого диванчика и легко швырнул сюда, по пути сталкивая на пол стопки больничных документов, опрокидывая оставленную кем-то кружку. - Не боишься, значит? - в серых глазах стремительно густеющие тучи, - то, что нужно в этот жаркий летний день. Змей неожиданно вздрагивает от закипающего в нем смеха, перекатывая голову по нагромождению историй болезней. В нем теплится мстительная надежда, что элегантные Чэновы брюки теперь безобразно испорчены чайными кляксами. Ему смешно, ведь он видит куда направлен чужой потемневший взгляд, - на его оголившийся живот. Как бы ему ни было наплевать, как он выглядит в чьих-то глазах, тем более мужских, тем более - в глазах Хэ, он на все сто осознает свою привлекательность. И особенно сейчас знает, как выглядит его смуглая кожа между задравшимся краем мятой белой футболки и поясом потертых джинсов. Не зря же он на себя надрачивает, верно?.. - Зря, - ровно произносит Хэ, срывая петлю с пуговицы на его джинсах, тут же дергая их вниз. Но сидят они плотно, и этим резким движением получается только подтащить Змеево тело еще ближе к себе, стянув ткань совсем немного, становится видна только широкая резинка серых хипсов. - Ты сказал, что тебе пачкаться об меня не хочется. Ебля в это нежелание не входит? - Лицо у Ли спокойное, но тонкая бумага медицинских карт сминается и легко рвется под его непроизвольно стискивающимися пальцами. - Не входит, - припечатывает Хэ, нависая над ним. И не страшно даже сейчас. Сейчас или потом - неважно, его поимеют в любом случае, но это точно не станет актом физического насилия. А еще, он хочет этого так, будто вся его прежняя деятельность неосознанно была направлена на завоевание пристального персонального внимания Хэ в будущем, такая вот ирония. Змей слизывает с губ следы крови, разглядывая склонившегося над ним мужчину, подвернутый манжет на его предплечье с каплями собственной крови, ловит чужое дыхание, ощущая, как левую ногу мягко подхватывают под колено, сгибая сильнее. - Чэн-Чэн... Погубит тебя твое благородство, я говорил? - теперь уже во весь рот улыбается Ли, самостоятельно закидывая правую ногу на бедро обтянутое светлыми брюками. Не может быть, чтобы господин Уравновешенность был сбит с толку, был растерян или смущен из-за гибкого мальчишеского тела под собой, пусть даже со всеми этими деталями: щиколотками, вызывающими желание обхватить их и сжать до боли или горлом, которое хочется вылизать от самых ключиц либо глубоко и гладко вогнать в него член, держа руку на кадыке, дразнить, скользя головкой по высунутому специально для этого языку. Если Змей хотел бы сделать это все с самим собой, то другой, кто-то другой, неважно кто, должен желать этого не меньше. Искушение по щелчку пальцев - вот чем он не задумывался манипулировать. Как жаль, что дельные идеи приходят поздно, ему стоило бы усердно тренироваться, чтобы не быть теперь расстроенным. Но, конечно, Чэн не растерян, это просто самодовольство застилает Ли глаза, и очевидное ускользает. Хэ смотрит на него с интересом, но не как на живой объект, а как на красивую вещь. Отсутствие похоти и жадности в движениях и взгляде начинает нервировать. Где же твое раздражение?! Разве Змей не доставляет тебе неудобства? И Змей начинает чувствовать неудобство и раздражение сам. Несмотря на пригревающее его солнце, холод снова ползет по рукам, будто окунул кончики пальцев в ледяную воду, и снова кружится голова. Он дышит чаще, стискивает зубы и чуть не откусывает себе язык, когда одновременно с нервным стуком в дверь теплая ладонь опускается на его открытый живот, и сразу скользит по ребрам под одежду. Это было бы почти прекрасно, лежать вот так под Хэ Чэном в блуждающем кружеве тени от листьев и солнечном свете, который слепит его, когда он запрокидывает голову, упираясь макушкой в пыльные бумаги, источающие запах старых книжных шкафов и прогоркших духов. Хэ не считает нужным общаться с красивой вещью, но потрогать, когда так навязчиво предлагают, грех отказываться. Он, склонившись совсем низко, нажимает на щеки Шэ Ли пальцами, и тот поворачивает голову сам, уже не понимая, что затеял и какими изысканными методами хотел добиться того, что получает сейчас, - неужели из жалости?! - погружаясь в привычную уже немоготу и тяжелую слабость. Из идеальной гладкой прически (из-за него, из-за него!) падают на лицо черные мягкие пряди, Чэн касается его подбородка, ведет носом по щеке, словно вдыхая не запах кожи, а кое-что поинтереснее, покруче и повеселее, позабористее, чем то, что из себя представляет Змей на данный момент. - Вкусно пахнешь... - приглушенно произносит Чэн, и Змеевы колени сами стискиваются у него на боках, а спасительные навязчивые мелодии вновь начинают звучать в заклинивших мозгах. Интересно, чем же он может пахнуть кроме отчаяния и душевной и физической болезни? Под настойчивый стук в дверь красивые руки спокойно и деликатно изучают его, разгоняя давно тлеющее в теле возбуждение. Но этого так невыносимо мало, поэтому Змей резко подается вперед сам, с силой кусая чужие губы. Отпрянув и мгновенно придавив мальчишку за шею, как ядовитую змею, чтобы не бросалась, Чэн запястьем касается рта, прижимая жгучую боль. - Ну ладно, хватит, - ставит точку он в этой бестолковой возне, легко отстраняясь. Рывком на себя заставляет подняться и Ли. Сидя на краю стола немного помятым, но не тронутым, в приспущенных штанах и одном кеде, Змей ясно понимает: ситуация ускользает из его рук. Он потратил слишком много, да, сыграл на все, что было. И теперь у него ничего не осталось. Даже начатая им на авось и на удачу игра, интуитивная, опасная для него самого и непредсказуемая, рождающаяся на ходу, интересная благодаря так удачно выбранному второму игроку, перестает ему подчиняться... Его обаянию, умению тянуть наугад за нужные нитки, чтобы как угодно добиться своего даже от того, кто изначально не по зубам. Ведь какой из тебя хоть сколько-нибудь достойный противник, когда эти руки дрожат и синеют, и думать получается только о том, как бы согреться и вырваться из раздувающихся как безразмерный пузырь мгновений, где он блуждает будто заколдованный, засыпая на полпути, куда бы ни шел... Толкнув со всей силы двери наружу, не опасаясь кого-либо зашибить, Хэ технично сдает груз в виде полуобморочного бледного Ли в руки тем, кто ломился с коридора. - Тут ребенку плохо стало, - отстраненно сообщает он.       И весь оставшийся день Змей может только тихо лежать, даже не помышляя ни о какой мести, обиде или обещанной расправе над собой. Его не беспокоит страх, только непрекращающийся дискомфорт от ежеминутных погружений в сон и резких пробуждений, - он уже совсем не понимает, где находится. Но, кое-как отлежавшись, следующим вечером он чувствует себя чуть более окрепшим, вполне способным осилить одно дельце, давно не дающее ему покоя. Когда, если не сейчас? И нет, Змей отрицает параллель между собой и мухой, бессильно бьющейся в стекло. - Привет, сладкая, - единым плавным движением он прижимает к стене только что вошедшую в его палату медсестричку Ю. Сегодня она пахнет нежными, как свежие персики, духами. Кожа ее бархатистая, как те самые спелые персики, а еще у нее такая же маленькая хорошенькая грудь, которую Змей с удовольствием сжимает обеими руками через медицинскую форму, ощущая под нею только лишь один слой ткани - никаких жестких поролоновых накладок, как удачно. В это мгновение обычно спокойная девушка теряет свою невозмутимость, и Шэ Ли чувствует живую эмоцию, мгновенный отклик. То, что он так любит. Момент истины. Момент, когда кто-то предстает без масок, растеряв их и не в состоянии быстро найти нужную, оказывается как без сложного старинного одеяния, сорванного одним махом. Снимая его слои по одному, ты все ещё остаешься одет до самой последней сорочки, - времени так много, что можно успеть придумать хитрый план побега или тактику наступления. А вот так, внезапно, становишься свидетелем и участником самых интересных событий. Незапланированных. Она не кричит и не отбивается, только смотрит практически без удивления. Змей отчаянно ищет в ее глазах испуг, - он бы приправил ситуацию как необходимые специи блюдо до тонкой остроты и изысканности, - но не находит его. Держа ладони на ее теплой груди, не чувствует чужого страха, только легкую жалость и немного отвращения к своей персоне. Жалость?.. Отвращение? К нему?! Это ошарашивает так же, как и крошечная инсулиновая иголка незаметно ужалившая в шею ровно там, где и его ныне утерянная заточенная металлическая игла касалась острым жалом шеи Тяня. - В шприце инсулин, - тихо произносит Ю. - Отпусти. Или я нажму на поршень. Но никому не приходится ничего предпринимать - их обоих спасает тот, кому это слово и понятие должно быть чуждым. Хэ Чэн. Стремительным шагом он свободно проходит до середины палаты как к себе в кабинет, а обнаружив ее пустой, оборачивается, совсем не подозревая, что увидит искомое в метре от себя в столь интересном положении... Но Хэ ничуть не удивлен увиденным. Он склоняет голову вбок, рассматривая Шэ Ли и зажатую им медсестру, словно ожившую инсталляцию. - Варианта два: ты идешь со мной, - но интонационная пауза означает совсем иное: выбора у Ли нет. - Или остаешься тут, если вдруг какие незаконченные дела у тебя остались... - с красноречивой усмешкой он окидывает взглядом неудавшегося насильника. - Собирай свои вещи. Быстро.       Зачем ему сдался больной мальчишка, он пока еще не придумал. С раздражением от этой неопределенности, Чэн просто хватает его за локоть, как нашкодившего малыша, видя промедление на свое предложение. Уже привычным путем по больничному коридору он тащит за собой едва поспевающего следом Шэ Ли. Приметив на сестринском посту оставленный медицинский халат, не останавливаясь, он бросает его Змею: - Надевай. Сойдешь за своего, - он быстро отцепляет бейдж с чужим именем. - Если, конечно, не начнешь болтать. Вообще, у Ли нет вопросов. Он доволен дважды, трижды! Поэтому ему нужно немного подумать, прежде чем начать портить себе все своими же речами. Там, где держит Хэ, уже проступил синяк, он проверял, и сейчас длинные пальцы снова железно стискивают его плечо в том же самом месте. Он успевает надеть только один рукав белого халата, как из лифта, куда они направлялись, выходит заведующий отделением, и Ли шипит от боли, когда Чэн будто специально берется за синяки на его руке, оттаскивая в сторону за вендинговый аппарат. Ха, да у них тут конспирация... Чэн-Чэн, да ты весь как на ладони. - Под мою ответственность, - проходя мимо поднявшейся навстречу им охране говорит он - у них-то глаз наметан на сопротивление, которое они выучены подавлять быстро и без шума. Так вот, у Ли ни одного вопроса о своей будущей судьбе. Старые переживания настолько утомили и измотали его, что он с радостью встречает новые, на которые так отчаянно напрашивался. Не страшно остаться недолеченным, он и не с такого отлеживался. Главное, что о нем думают. А в каком ключе - не столь важно. - Дам знать, когда понадобишься, - Чэн отпускает, как будто бы теряя интерес, оставляет его одного во внутреннем дворе больницы. Его отпускают на все четыре стороны. Как бы. Но как бы не так! Хочется крикнуть вдогонку всемогущему Хэ Чэну: - А господин Хэ всегда так строг и немногословен? Ветер непривычно холодит обритую часть головы, бросает в глаза куцую с одного бока челку, - руки сразу так и тянутся к голове. Смотреть на свет очень больно, и Ли не видит практически ничего перед собой, но все равно улыбается и становится непозволительно счастливее, обнаружив в кармане чужого халата пачку сигарет. - Слабо составить предложение чуть длиннее? Ну, знаешь, может объяснишь свои действия? Мне думать, что все это означает твое согласие на сделку? Змей, не надеясь на ответ, с удовольствием закуривает, выдыхая с таким кайфом, будто по никотину скучал сильнее, чем по свежему воздуху. Жаль, ему не разобрать, какой именно взгляд адресован ему сейчас, когда Чэн открывает дверь своей машины, но останавливается на секунду, оборачиваясь. - Ты не дорос до сделок. Отсыпайся, пока есть возможность. Чэн-Чэн, если бы ты только знал, что Ли, блуждая в недостройках, больше никак не может выспаться. Не может, наблюдая холодные закаты между строительных кранов, загребая цементную пыль своими новенькими кроссовкам и проваливаясь сквозь перекрытия, промерзая на балконах без перил, падая коленями на бликующие выбитые стекла затем, чтобы расстегивать пуговицы на твоих белых льняных брюках, на которых ни пылинки, ни чайных пятен. Упади он чуть правее, пропорол бы ногу ржавым гвоздем, но его мало заботят мелкие травмы и царапины от разбитых кирпичей, только свои фиолетовые от холода ногти и непослушные негнущиеся пальцы в чьей-то крови, за которые он получит по голове еще раз, если случайно перепачкает ими того, кого раздевает. Никому не нужны ледяные прикосновения, он понял, понял и усвоил, но подожди, прошу, подожди... Рот у него горячий. Как и язык, и сорванное дыхание, и шелковое горло внутри и снаружи, смотреть он тоже может горячо. Загони в ловушку, заставь что-то почувствовать и вскрыться, и узнаешь, что внутри он тоже горячий. Он обязательно воспользуется твоим великодушным предложением, Чэн, но чуть позже. Оказавшись дома, в первую очередь все-таки нужно поздороваться. - Привет, сладкая, - шепчет Ли, испытывая резкое чувство дежавю. Разве что сейчас некому угрожать ему открытой иглой. - Да ты же сытая... Кто тебя покормил? Шэ Ли нежно поглаживает по голове свою белоснежную малышку Техасского полоза, пока та обвивается вокруг его руки, пробуя воздух. И только потом он падает в уютное родное гнездо своей постели, застеленной как и было черным, и старается не отключиться, пока его змея медленно путешествует по голой ноге. - Де-етка, не скучала? Ну конечно нет, - бормочет Ли, подставляет ей руку, но обсолета, обернувшись вокруг его теплого бедра, замирает и не хочет двигаться. Она уже подросла и стала заметно спокойнее, не такой нервной, как раньше, и Змей чувствует себя умиляющимся папашей, воспитывающим очень особенного ребенка.

***

Хэ воспроизводит запись, глядя прямо Ли в лицо, ища, видимо, в нем хотя бы лёгкий оттенок стыда. Но тот открыто, без труда встречает его взгляд, слушая свой собственный голос на полной громкости телефона в салоне машины. Ему немного смешно, потому что тот вчерашне-утренний он старается, как может: живописует подробности порнушного прихода с придыханием, такими настоящими полустонами и паузами в нужных местах, что должным образом показывает, как слова эти имеют для него самого прекрасный эффект. - Что это еще такое? - Я обещал рассказать. - Детский сад, - резко резюмирует Хэ, но глаза у него улыбаются. - Да ладно, не поверю, что ты такой железный. - Вы. - О... Да, прости...те. Вы, конечно, очень стойкий, господин Хэ, я верю, но не настолько. Мысль приходит - гениальная сразу. Хэ едва ли это смутит, но Шэ Ли делает всё, как задумал. Просто потому, что хочет и может. Словно такому же как он сам подростку, отправляет откровенные фразочки под аккомпанемент собственной дрочки. Даже не приходится много фантазировать - у него есть заветный номер телефона, он уже на привилегированном месте, что может возбуждать сильнее? За неделю ему стало не особо лучше. Разве что синяки на его лице и теле выцвели в желтый. Самому совсем несподручно мыть голову так, чтобы умудриться не намочить заживающие швы, а находиться одному в квартире в его состоянии оказалось небезопасно, но звонить за помощью ему некому, поэтому он флудит в мессенджер контакту "Чэн-Чэн" по поводу и без повода сообщениями важными и неважными. Хотя, что у него в жизни важное?.. Оказывается, его белоснежная малышка. Змей не помнит, когда ел сам, зато помнит, когда нужно кормить ее. Но замороженных мышей у него больше нет, он перепроверил несколько раз - в морозильной камере ни одной мыши, даже повесившейся. Собственно, из-за малышки он и стал строчить всякое, с удивлением обнаружив, что все его сообщения оказываются через какое-то время прочитанными. Его сладкой девчонке нужна еда, вот, что он пишет Хэ. На что получает заинтересованный вопрос о том, кого это он похитил и удерживает? Тогда Змей рассказывает про свою голодную обсолету, но не о том, что вчера голова у него кружилась почти так же, как в первый день в больничке, и он наебнулся в собственной ванной, перебил руку о чугунный бортик. Но под легкой худи синяка на предплечье не видно, если он специально не поднимет рукава, - достаточно красоты со всем остальным. Чэн говорит ему сидеть и не высовываться из дому, и он покладисто сидел - не особо-то и хотелось упасть где-нибудь посреди дороги или блевать в метро, хотя ему нечем. Он бы и не осилил поход по солнцепеку, вышел только сейчас, и так же никуда не рыпаясь сидит в машине Хэ, где, по всей видимости, ему придется расплатиться минетом за мышиных голышей. Да-а, Чэн часто веселит его, сам того не подозревая. Учебный год заканчивается, и связанная с этим нервотрепка проходит мимо него, - он в таком длительном отгуле, что и не знает, выйдет ли когда-то из него. Нервотрепка у него другая, эксклюзивная, как и должно быть. Змей давно чувствовал, что его поимеет Хэ, но не предполагал, каким образом и какой именно из братьев. Держа на коленях вместе с замороженными голышами картонную коробку с черникой, - для него, не для малышки, - Шэ Ли понимает - вот оно. Его как следует поимели. И теперь его очередь открывать рот, но не сейчас, точно не здесь, не с вытянувшими все силы головокружениями и не в качестве оплаты, точно не по принуждению... Он откидывает голову на удобный подголовник, опасное предвкушение сладко облизывает его живот изнутри, сам он слизывает со своих губ хитрую полуулыбку и черничную сладость, - это тебе не больничная смородина. Змей тоже не промах, если кто-то думал иначе.