Мокрая вата вместо облаков

Почему-то небо было розовым. Насыщенно ярким — такого не бывает в Сумеру даже в преддверии заката — и слишком близким. Нависало над головой, давило: казалось, стоит вытянуть руку, и можно будет ухватиться за его край. Коллеи поднимает руку, перебирает пальцами воздух, рассматривает ногти — те почему-то кажутся куда длиннее обычного. Она не помнит, чтобы красила их в чёрный. Она не помнит, что вообще хоть когда-то красила ногти, её жалованье не позволяет такую роскошь. Она не знает, откуда у неё жалованье, и не понимает, почему не может схватить розовое небо за уголок, как одеяло, и натянуть на себя. Мысли в голове напоминают мокрую вату — бесформенные, липкие и бесполезные. Мокрая вата была бы похожа на облака, будь они на этом небе. Коллеи перебирает пальцами, и чем дольше, тем длиннее они становятся, скорее походя на щупальца осьминога. Осьминоги плавают в небе? Едят ли они облака или предпочитают мокрую вату, которая так похожа на облака? Она слышит смех. Приятный, низкий мужской голос звучит где-то рядом. Наверное, в правом ухе: обжигающими волнами проносится по телу, пульсирующей точкой оседает в голове. Обладатель голоса читает её мысли или же она говорила вслух и сама этого не заметила? Коллеи всё ещё смотрит на небо, но там ничего нет, и это странно. Руки теперь куда больше похожи на лапы дикой кошки, и это ощущается как что-то нормальное. Она чувствует подушечками обжигающее тепло, но на розовом небе нет солнца. Если у Коллеи есть кошачьи лапы, то должна ли она вести себя как кошка? Она не знает, надо ли ей мяукать, не может понять, у неё только лапы или она покрыта шерстью и может махать хвостом как господин Тигнари. Кто такой господин Тигна… — Он больше с нами не работает, потому что был скучной занудой. А нам с тобой не нужны скучные зануды. Так ведь? Так ведь? Волна разрозненных мыслей и чувств уносит вопрос в никуда. Откуда звучал приятный мужской голос? Почему, сколько ни смотри, она не видит его? Она услышит его вновь? — Потому что я здесь, глупый котёночек. Коллеи чувствует, как ей давят на затылок, как наклоняют и вот она уже видит. Замечает. У голоса есть лицо, шея, грудь. У голоса в голубых волосах странная маска, на плечи накинут халат, а по всему телу проходят чёрные линии — обхватывают шею, пересекают грудь. Они похожи на змей, а Коллеи любит змей. Ей становится смешно, и она проводит ладонью вдоль одной из змей. Так странно. Совсем не похоже на то, что она чувствовала раньше. Коллеи не помнит, когда это раньше. Она пытается щёлкнуть пальцами, чтобы помочь себе вспомнить, но ничего не выходит. Почему-то, где-то там за мокрой ватой мыслей, есть уверенность, что ей это помогало раньше. Просто нужно щёлкнуть несколько раз пальцами, и всё получится, встанет на круги своя. Почему надо, чтобы всё стало как раньше? — Котёнок, — мужчина с маской на голове и лицом, похожим на туман, перехватывает её ладонь, — не отвлекайся. У тебя так хорошо получается, ты молодец. Он тянет её руку к своему лицу, и длинный, тонкий, раздвоенный — как у змеи — язык проходится вдоль запястья, идёт по тыльной стороне ладони; мужчина прикусывает её за палец. Коллеи хочется потрогать его, и она проталкивает палец в рот мужчине, давит и тут же чувствует, как его оплетает язык, оставляя мокрые следы на коже. Её тело снова изменилось, а она и не заметила. Она больше не дикая кошка. Может быть, потом она станет птицей и сможет улететь в далёкие края, где есть солнце, цветущая зелень, и там она по секрету поведает старому дуплу о своих приключениях. — Обязательно. Я дам тебе настоящие крылья, такие огромные, что ты сможешь ими сметать горы, а весь мир будет смотреть только на тебя. Коллеи не хочет, чтобы весь мир смотрел на неё, и это почему-то смешит мужчину. А ещё она неожиданно осознаёт, что он слишком близко. Так близко, что ещё немного, и их носы смогут соприкоснуться. Ей кажется, что если носы соприкоснутся, то сольются в один большой ком из плоти. Ей кажется, что они раньше сливались в один большой ком плоти, но сейчас она ни в чём не уверена. Она не знает, как могла не замечать мужчину, не почувствовать его возле себя. Под собой. Где-то там, в глубинах сознания, вертится его имя, кружат в неуловимом танце воспоминания, связанные с ним, но она не может сосредоточиться, не может дотянуться. Не знает, хочет ли это делать. Такие мысли кажутся сложными, тяжёлыми, тянущими на дно. Она не хочет быть на дне. Не хочет больше беспомощно барахтаться отнимающимися руками в иле и водорослях. Её руки когда-то были слабыми? — Нет, нет, — мужчина без имени гладит её по лицу, ласково и нежно, едва касаясь, убирает длинную прядь волос за ухо. Коллеи прижимается к его ладони лицом, чувствует его тепло, и это так приятно, что она прикрывает глаза. Хочется замурчать от удовольствия, но она больше не животное. — Ты очень сильный и храбрый котёнок, ты никогда не была слабой. Слабых мы с тобой оставляем позади. Коллеи вновь прикасается к чёрным змеям на его теле: теперь они более податливые, даже натягиваются, чтобы потом с тихим шлепком удариться о грудь мужчины. — Ты можешь дёрнуть их, натянуть сильнее. Так, чтобы они били по груди или пережали мне шею. Я разрешаю. Почему-то после этих слов чёрные змеи оживают, обвивают её руки и становятся их продолжением. Они ползут по телу мужчины, и Коллеи следует за ними. Став одним целым со змеями, гладит торс и грудь, исследует дорожку волос от самой кромки расстёгнутых брюк и вверх к пупку, очерчивает рельефный пресс, щекочет ямку пупка, трогает алые соски с маленькими блестящими, как звёзды, камнями в них. Рот наполняется слюной, и она тяжело сглатывает. Змеи кусают камни, хоть и не должны, тянут за них, впиваются в них, и мужчина под ней сотрясается мелкой дрожью. Стонет и смеётся одновременно. Просит о большем, подталкивает Коллеи, и та послушно, даже скорее рефлекторно, сжимает пальцы на его шее. Ведомая неясным желанием, она вонзает длинные чёрные ногти ему в кожу, давит, чувствуя, как под ними дёргается кадык. Они оба двигают бёдрами, трутся друг о друга, и это почему-то ощущается таким неправильным и правильным одновременно, но стоит только положить ему на шею вторую руку и становится хорошо. Она давит своими бёдрами на его, ища удобную точку опоры, душит его не в силах ни остановиться, ни отвести взгляд. Её руки так красиво, гармонично смотрятся на этой шее. Смех льётся из горла, переплетаясь с чужими стонами и хрипами, а мир из розового окрашивается в красный. Она не знает, как долго всё это продолжается, не понимает течения времени, но в какой-то момент змеи отделяются от её рук, и она больше не сжимает чужую шею, а обессиленно прижимается к мужчине, слушая, как громко и быстро бьётся его сердце. Её сердце бьётся в унисон с его? Почему она думала, что кожаная портупея это змеи? Должна ли она слышать собственное сердце? Но вместо ответов её гладят по шее, плечам, целуют в висок, ласково перебирают волосы на затылке, чтобы потом сжать их. Грубо оттянуть, вынуждая Коллеи приподняться и застонать, начать ёрзать и тереться об его бёдра. Оба теперь задыхаются и смеются. Наверное, они оба сумасшедшие. Сумасшедшие должны быть вместе. Почему она не помнит его имени? Это сейчас важно? Это вообще хоть когда-то было важным? — Будь послушной девочкой, глотай, — все эти вопросы растворяются, когда ей в рот вливают что-то приторно сладкое и горькое одновременно. Она жадно глотает странный напиток, но он проливается, стекает по подбородку, шее и дальше вниз. Тяжёлые, крупные капли мужчина ловит ртом с её груди, собирает языком, тщательно вылизывая тело, задевая нежную кожу острыми зубами. Она не видит, но точно уверена, что они у него острые, она откуда-то знает это. Он трогает её груди, жадно присасывается к ним, втягивая в рот, и это оказывается так приятно, что Коллеи трогает его в ответ. Гладит и царапает, не пропуская ни единого участка, вторя его жадности, испытывая тот же голод. Мир становится ярче. Мир заволакивает сладким, дурманящим туманом, что медленно вытекает изо рта мужчины и оседает на её губах, впитывается в кожу, пока внизу живота разливается столь сильный жар, что она почти забывает, как дышать. Коллеи не понимает, виной тому дурман напитка и дыма или же сильных, но таких нежных прикосновений чужих губ и рук. Она дерево, корни которого точит странный зуд, она дупло, в которое проникают мелкие букашки и раздражают, разрушая покой маленькими лапками. Мужчина смотрит на неё так, будто хочет съесть её лицо. В его красных глазах рождаются галактики и уходят, погаснув, вселенные. Коллеи чувствует себя вселенной. Коллеи не знает, откуда эти слова в её голове, не знает, когда и где она впервые их услышала. Она не уверена, что помнит их смысл, что вообще должна знать их. Перебирая неожиданно мягкие голубые волосы мужчины она пытается вспомнить хоть что-нибудь, задаёт вопросы, но он лишь улыбается и гладит её по щеке. Он давит большим пальцем ей на губы, и она послушно открывает рот, принимая в себя его плоть, начинает её вылизывать и посасывать, то прикусывая, то проходясь кончиком языка вдоль пальца. Почему-то всего этого становится непростительно мало, и Коллеи трогает его лицо. Изучает пальцами: давит на глаза и царапает щёки, щиплет за губы и грубо, совсем не так, как это делает он, толкает свои пальцы ему в рот. И мужчина послушно принимает их, вторит её движениям, сосёт с причмокивающими звуками. Он смотрит на неё с совершенно неясными эмоциями и улыбается. Его улыбка кажется чем-то бесконечно неправильным. Почему-то от неё становится тепло. Она пьёт из чужих губ, жадно глотая наполняющий рот напиток, чтобы уже в следующее мгновение, забыв обо всём, начать целоваться. Вылизывать чужой рот и посасывать губы, переплетаясь языками, делить одно дыханье на двоих. Напиток уже не кажется таким горьким, его приторная сладость сменяется жаждой, а все вопросы, что роились в голове, затихают. Уходят на задний план. Задыхаясь от переполняющих её жара, странного, неконтролируемого зуда, Коллеи прижимается к мужчине, впивается пальцами ему в плечи и, укусив за шею, на которой уже появились синяки, трётся об него. Его не до конца застёгнутые штаны раздражают нежную кожу, и с каждым движением становится только хуже. Она мычит, не в состоянии прекратить кусать его и сказать хоть что-то, так сильно её переполняют неизвестные ранее чувства и ощущения. Может быть, она просто не помнит, и всё происходящее здесь и сейчас уже случалось ранее? Могла ли она забыть? — Нет, не могла. Я ещё не настолько бесполезен, чтобы ты забыла про все наши шалости, — придерживая её за талию, мужчина помогает ей приподняться, а сам второй рукой приспускает штаны. Она напрягается, упирается ему ладонями в плечи и подаётся вперёд, вжимая грудь ему в лицо. Её тут же кусают за сосок, тянут, и движения мужчины становятся чуть быстрее. Они трутся друг о друга, распаляясь ещё сильнее. — Не думаю ни о чём. Сейчас это всё не важно. Её трогают между ног, и это оказывается приятно. Проникают пальцами, и она может лишь подаваться назад, насаживаясь сильнее, и, поскуливая, просить о большем. Громкие стоны заглушают хлюпающие звуки. Это так приятно, намного приятнее, чем всё то, что они делали раньше, и Коллеи хочется ещё. Она снова кусает мужчину в шею, шлёпает по груди. Она задыхается без него, она нуждается в нём. — Какой нетерпеливый котёнок, — пальцы покидают лоно Коллеи, и та недовольно хнычет, практически готовая расплакаться от обиды. Пустота внутри кажется смертельной. Она не может быть пустой, ей нужно почувствовать себя заполненной. Только не снова. — В следующий раз ты не получишь всё по первому требованию. Даже не надейся. Коллеи не успевает ни понять, что от неё хотят, ни ответить, когда чувствует, как плоть заполняет её. Как её насаживают на твёрдый член, а мышцы внизу плотно обхватывают его, не желая отпускать. Жар разливается по телу с новой силой, а клубившееся внизу живота напряжение становится ещё сильнее, скручивая её всю от желания. Её гладят по спине и бокам, хаотично покрывают лицо поцелуями, но она не хочет медлить и, резко дёрнувшись, поскуливая от восторга и нетерпения, насаживается на член до самого основания. Распирающая её заполненность — идеальна. Она наконец-то стала цельной? Это точно то, чего она хотела? Но всё становится совершенно неважным, когда мужчина делает первый толчок. Грубый, пробирающий насквозь и задевающий что-то внутри, отчего мурашки бегут по телу, вынуждая застонать во весь голос. И Коллеи тут же подаётся навстречу, со всей силой и резкостью, на которую она только способна. Ей хорошо. Ей мало. Она хочет останавливаться, не хочет, чтобы всё происходящее когда-нибудь заканчивалось. Почему они вообще это делают? Почему она так отчаянно в нём нуждается? Хватаясь за кожаный ремешок на шее мужчины и натягивая его, Коллеи ищет удобную позу, не сбавляя темпа. Она дёргает его за ремешок всего несколько раз, заставляя подстроиться, направляя, и их тела, найдя общий ритм, начинают двигаться как одно целое. Резкие, очень глубокие толчки, громкие стоны и грубые прикосновения, жаркие поцелуи, куда больше похожие на укусы голодных животных. Они не прекращают касаться друг друга. Хаотично гладят, кусают и вылизывают, разделяя одно желание на двоих, растворяясь в ощущениях и друг в друге. Они умирают в огне, чтобы возродиться в нескончаемой череде стонов и вздохов удовольствия. Мужчина впервые зовёт её по имени, и мир прекращает быть красным. Коллеи кажется, что если она позволит ему говорить, то он точно что-нибудь испортит. Коллеи душит его, целуя в открытые губы, и в ответ её обнимают так крепко, словно она самое дорогое, что есть у этого мужчины без имени. Находясь на грани, но продолжая двигать бёдрами, словно от этого зависит её жизнь, Коллеи просит его замолчать, но вместо ответа ей снова смеются в лицо.