eyes(&)blood

он обнимал свою матушку в гостиной его родного дома под тихие звуки радиоприёмника с английским джазом. было так тепло и спокойно... он так давно не обнимал своих родных, что уже и забыл какого это – делиться теплом с человеком, который тебя воспитал и вырастил. кажется, солнце начали закрывать серебристые облака и всё в миг потемнело и преобрело чёрно-белый тон. музыка из радиоприёмника доносилась хуже, начиная фонить и извергать мерзкие, жуткие звуки. голоса с плюющего шёпота переходили на истошные крики и вопли, а звук был такой, будто сам радиоприёмник находится не в паре метров от него, а далеко под землёй. в ушах звенело, а мир под ногами словно начал крутится. лишь тогда фрэнк понял, что мама в его руках как-то ослабла, неожиданно похудела, стала легче, но и касания её больше не были столь приятными. лишь тогда он, отпрянув от объятий матери, понял, что держит на руках труп в одежде. да и не труп вовсе, лишь кости: он держал в ладонях рёбра, обёрнутые вязанным свитером. череп слетел с хрупких позвонков и глухим грузом упал на пол, прокатившись вперёд. фрэнка затрясло, залихорадило, ему было страшно. кости падали с его рук, достигая пола серым песком. он схватился за голову, пытаясь привести себя в чувства, но всё было тщетно. дыхание усиливалось, а сердце, казалось, скоро разорвётся от ускоренного стука. ноги слабли, и еле удерживали тело в вертикальном положении, когда свет снова проник в комнату. – фрэнк? – мягко позвал голос позади, и он замер. не было больше боли и страха, ужаса и отчаяния. не было ни мамы, ни гостиной. ни трупа, ни пепла. он стоял посреди огромного зала. церкви. свет проникал через окна высоких куполов и освещал всё здание изнутри. с потолка свисало огромное, прекрасных красот многоярусное паникадило. золотой хорос, обведённый по кругу малыми картинами ликов святых и множеством горящих свечей, отливал янтарым свечением и освещал каждую, аккуратно выведенную кистью мастера, фреску и икону. высокие голубые колонны, белокаменные балюстрады мраморных лестниц, резные наличники палатий — от всего здесь веяло покоем и умиротворением, намекая сердцу вернутся в прежний ритм, а дыханию отпустить страхи и наполнить лёгкие тугим запахом ладана. фрэнк закрыл глаза, медленно вдыхая. казалось, будто свечи на паникадиле дышали и раздували свой огонёк вместе с тем, как в лёгкие входил и выходил воздух. они тоже вдыхали и выдыхали. кажется, он мог даже услышать их тихие вздохи и перешёптывания над головой. когда он полностью перестал чувствовать опасность и обратился к собственным ощущениям, а не потенциальной опасности извне, то понял, что он одет в слишком уж официальный костюм для подобного места: чёрный пиджак, белая рубашка, не тугой галстук и прямые брюки. голос из-за спины позвал его по имени вновь. он резко развернулся и изумился. перед ним стоял джерард на одном колене, протягивая алую маленькую коробочку на ладони. когда-то давно, но совсем не в такой обстановке, джерард так же стоял перед ним на колене, протягивая тёмно-синий футляр, и спрашивая: — фрэнк энтони томас айеро, ты выйдешь за меня? – и голос его отзеркалили настенные фрески, белый мрамор и безлюдная церковь, дойдя до обладателя вместе с рассудком и осознанием. он медленно, будто вокруг вода, что мешает ему свободно двигаться, тянул руку к чужой ладони и маленькой коробочке. открыв её, фрэнка будто ударили в спину, выбили воздух из лёгких, и на смену ему пришли лишь рвотоные позывы. хотелось выблевать все свои органы и их содержимое. кольца в коробочке не было. было глазное яблоко. живое глазное яблоко. его начало душить, он задыхался, и только когда поднял глаза на джерарда, понял, что это был его глаз. из места, где оно должно было быть безостановочно текла кровь. галстук начал затягиваться туже, костюм давить, а по спине стекал холодный пот. из-за лязга и звонка в ушах, фрэнк и не услышал как помещение в один момент наполнилось шумом, будто в нём в раз находилось более сотни людей. он поднял взгляд на иконы. они кровоточили: из глаз, ушей, рта, даже из рам и окон, отовсюду стекала кровь, окрашивая всё в алый. святые недовольно, с чистой яростью смотрели со стен на фрэнка, будто он их разгневал своим поведением: ворчали, кричали и ругались на неясных языках, что и звука не разобрать. он зажмурился, жадно глотая воздух, надеясь, что пока он не видит – он в безопасности. пока он не видит — его никто не тронет. пока он не видит — этого нет. но открыв глаза, всё стало только хуже. глядя в лицо родного человека, который недавно стоял на колене, предлагая свою руку и сердце, не осталось ничего. ничего родного и ничего человеченого. вдавленные скулы, будто насильно натянутые на череп, от освещения стали тёмно-чёрными, глаза окончательно закатились и побелели, а подборок, разорвав мёртвую кожу со звуком рвушейся ткани, отвалился от лица, и... лишь булькающий всплеск. за частью черепа полетело и всё тело, рассыпаясь на куски, неестественно ложась,  как сломанная кукла. лишь когда кисть руки и ряхлый череп упали ему под ноги он понял, что уже по пяты в алой крови, которая продолжала стекать со стен, полотка, окон и икон. отшатнувшись от такой нечеловеческой картины, он развернулся и пытался шагать в сторону выхода, но чем больше он шагал, тем дальше отдалялся от него выход, и тем сложнее было идти в густой красной гуще. изнемогая, когда кровь единым потоком добралась до его коленей — он упал, а жидкость, будто была она чем-то живым и животным, учуяв его ближе, начала утягивать глубже. ноги проваливались, а руки дрожали. он пытался их вытащить, старался встать, но его словно кто-то держал изнутри, снизу, отчего он не мог сделать и движения. кровь начала достигать его головы, и он понял, что любая попытка утянет его лишь ниже. он в болоте. беспросветном и алом, откуда нет выхода и никогда не будет, если туда попасть. он задыхался. он тонул. он падал.