Доппельгангер

      Нет, говорить с ними даже ради приличия, даже для напускной непринужденности, не хотелось абсолютно. Поток мыслей парализован напрочь, и даже доппельгангеры воспринимаются теперь отстраненно, словно помехи в радиоле служебной "копейки". Только одно на уме. Зина, Зиночка... Наверное, сейчас она замужняя дама, родила нескольких детишек, любит без остатка своего идеального мужа-карьериста, каждый день варит нажористые супы с морковочкой и мясцом, мечтает об огромной меховой шапке, как у подружки из соседнего подъезда, а по утрам крутится на гремящем "кругу здоровья", потому что вычитала из газеты, как это помогает в похудании... Та, настоящая Зинаида Кибрит, навсегда осталась в прошлом. Ученые говорят, что человек обновляется каждые семь лет — иными словами, все клетки тела, которыми сейчас и является организм, через эти семь лет попросту вымрут, каждую секунду незаметно подменяясь на новые. Раза три Зиночка уже "переродилась", и, естественно, то же самое произошло с наивным и чувственным курсантом Леней Каневским. Хотя, может быть и такое, что из курсанточки вырос профессиональный следователь, бесполый милиционер, как и Леонид: без семьи и бытовой суеты, без женских журналов с выкройками, без мечт о шубках и шапочках, без супчиков с жирным бульоном — только служба, неизменная стопка дел на столе, холодный и выискивающий взгляд, как неотъемлемый атрибут по жизни, аскетизм во всем во имя процветания партии и излишняя зацикленность на прошлом.       Каневский поймал себя на скользкой и непонятной мысли, что девушку из прошлого, к которой он до сих пор неравнодушен и безумно предан, он все же оставил бы там же — в прошлом. Он ее по-прежнему любил и сейчас готов был окунуться с головой в омут воспоминаний, но встретить Зину сейчас почему-то не хотелось. Это была бы встреча двух незнакомцев. Жутко не хотелось разочаровываться в ней, куда бы не занесло ее жизненным течением, жутко не хотелось разочаровывать ее (хотя бы своими морщинками, которые уже не залатаешь ни деньгами, ни физкультурой). И эта мысль никак не могла сосуществовать с теми чувствами, которые разгорелись с прежней силой спустя двадцать лет.       Еще страшнее думать о том, что и та Зиночка Кибрит, что предстала перед ним в светлейших воспоминаниях, на самом-то деле никогда не существовала. Разве нельзя было взять образ реально живущего человека, по-человечески неидеального и порочного, и на протяжении десятилетий оттачивать его в своей голове, как Микеланджело, отсекая все лишнее? Не было ни божественной красоты, ни чарующей задумчивости, ни приятной хрипотцы в сильном голосе...       — Поди задумался о своей бабе... Гляди-ка, как задумался! — никак не успокаивался самый балагурный из доппельгангеров.       — Настолько любимая женщина, что даже сам фамилию не вспомнил! — поддержал его еще один, разыгравшийся под действием неугомонного товарища.       Тут Каневский не стал терпеть издевок (либо же упрек про забытую фамилию ударил в самое сердце), одним спонтанным движением он схватил стеклянную пепельницу с двумя окурками "Союза" и с ловкостью олимпийского метателя дисков метнул ее во второго "оратора". Вместо хлипкого удара по лицу и последующих криков послышался звонкий звук разбивающегося стекла где-то рядом с радиатором отопления. Но промаха не было! Трое доппельгангеров разом растеклись в надменно-унижающей улыбке.       — Ну во что мне теперь курить! Как эгоистично, Леонид! — продолжал самый веселый из них, будто бы не понимая, что вывести из себя Каневского уже получилось, и больше не стоит стараться.       Балагур потянулся к пачке сигарет, которые Каневский забыл припрятать, достал оттуда одну и поджег неизвестно откуда появившейся в руках зажигалкой. "Союз-Аполлон", в полном соотвествии с космическим названием, подлетел вверх. Каневский приподнялся со стула, чтобы поймать подброшенную пачку (все-таки вещь довольно ценная).       — Откуда ты ее откопал? Тебе ее Гагарин с Армстронгом лично подарили что-ли? — Балагур, попыхивая вирджинским табаком, продолжал нащупывать слабые места в психическом состоянии Леонида, которые вот-вот дадут трещину, если вовсе не приведут к "взрыву".       Каневский, не отрывая взгляда от наглой рожи доппельгангера, трясущимися руками раскрыл пачку "Союза", пытаясь посчитать количество сигарет внутри. Раз... Два... Три... Нет! Раз... Два... Сколько он скурил сам? Точно две! Тогда должно остаться восемнадцать? Так этот же взял только что сигарету... Получается, семнадцать? Сигареты никак не хотели считаться... Но несколько раз он точно насчитал ровно восемнадцать. Восемнадцать! Это число он запомнил и постоянно повторял в голове, словно заклинание. Восемнадцать! Восемнадцать! Во-сем-над-цать!       — Ты так сладко дымишь, дай-ка тоже закурю! Леня, подай цибарку! — второй выхватил у Каневского жесткую картонную пачку и смял ее в кулаке, словно она вся была сделана из папиросной бумаги (представьте себе, что такое вмиг разрушить коллекционную вещь, которую с любовью хранили где-то в закромах до сегодняшнего дня). Зажигалку второй с той же хамской резкостью отнял у балагура. В комнате поднялся второй столб плотного дыма. Ненавязчивый аромат американской вирджинии превратился в никотиновый смрад рабочего общежития.       Каневский вновь потянулся к пачке, которую небрежно кинули на стол. Вновь пересчитал. Из головы не вылетало заклинание: "Восемнадцать... восемнадцать... их было восемнадцать...", пересчитывать содержимое стало в разы труднее для напряженного мозга. Раз... два... три... двенадцать... тринадцать... четырнадцать... семнадцать... восемнадцать... Восемнадцать! Но этот же только что взял еще одну! Только что же было восемнадцать — должно стать семнадцать!       Двойники-курильщики выжидающе смотрели на растерянного Леонида. Второй курил без какого-либо удовольствия, будто бы даже в первый раз — скорее всего, специально взял из пачки сигарету, заметив, как их судорожно пересчитывал Каневский. Окончательно сбить с толку главного следователя ленинградской милиции удалось с помощью ну совсем детского фокуса — только вот фокуса никого не было, они действительно курили "Аполлон" из той самой пачки, даже из рукавов ничего не доставали!       — Я думаю, в этой комнате произошло уже достаточно, чтобы Вы, наконец, прервали обет молчания! — вдруг заговорил третий безо всякой иронии в голосе.       Леонид по-прежнему не мог проронить и слова, хотя вопросов становилось все больше и больше. Реальность растекалась перед его глазами, словно забытое на подоконнике мороженое. К этим не было ни злости, ни ненависти, ни зависти (хотя к чему бы ей здесь появиться?), не было никаких чувств, которые можно испытывать к живым людям: сослуживцам, прохожим, подозреваемым, потерпевшим, продавцам в пивной или в комиссионке, расторопным и медлительным водителям в потоке и ко многим-многим другим. Это не настоящие люди — это лишь "лакмусовая бумажка". Да, именно это определение подходит к доппельгангерам больше всего. С ним что-то не так, и эти безумцы — тому подтверждение. Тогда их нужно использовать, как используют электродрель или домкрат. Это же просто инструмент в расследовании! Допросить их, да и дело с концом! Неужели доппельгангеры сами не знают, кто они такие и почему они здесь? Только вот с чего начать?