Чудны леса здешние

Как его угораздило забрести в эти места, Демьян и сам не понимал. Думал до ужина успеет в поместье хозяйское вернуться, но вот уже битый час шли, будто по кругу кружили. Лес густел, тропинки знакомой было не видать, а Гектор понуро трусил рядом. Когда между деревьями мелькнуло что-то приметное, сердце у Демьяна екнуло. Пригляделся — остов избушки черный, обгорелый, бурьяном заросший. Закрестился Демьян, назад подался, да неловко так — за корень запнулся, растянулся на земле. Ногу в сапоге словно огнем обожгло. Так и есть — подвернул. Привалился Демьян спиной к дереву, ружье рядом пристроил. Гектор на колени ему со страху взгромоздился. Демьян его за ухом чесал, поглаживал. От боли в ноге в пот бросало, а глаза от избушки обгорелой оторваться не могли. — Ну что, Геша, душа ты собачья? Заплутали мы с тобой? Да ты не боись, выберемся. Сейчас, отдохну только чуток. А пока послушай вот, что расскажу. Лет с десяток назад случилось мне в местах здешних служить управляющим у княгини Салтыковой, упокой Господь ее душу грешную. О покойных-то, Геша, либо хорошо надо, либо ничего. Но я уж как есть тебе скажу. Дворовые сказывали, что когда старый князь жив был, так барыня была добрая, а как помер, на себя не похожа сделалась, словно умом повредилась. Душ крепостных у княгини было немало, хозяйство приличное, и дела в поместье шли неплохо. Крепостные княгиню боялись — розгами высечь самолично могла, а то и похуже чего. Дело-то было еще при Николае-батюшке, самодержце нашем. А тогда крепостных пороть могли, продавать, на лошадей али собак менять. На тебя вот, Геша, не знаю, а на борзых княгиня, помню, людей менивала. Строга была, жестка. Как мужа схоронила, один свет в окошке у нее остался — на сыне, князе молодом, для нее он клином и сошелся. Дрожала над ним, перечить не смела, прихоть любую исполняла. Молодой-то князь делами не занимался. Читал днями, холстики этюдами марал, на коне с седлом, что маменька с самого Парижу выписала, прогулки проделывал, вставал лишь к обеду. С первых дней в доме мне строго сказано было: "Барин молодой допоздна почивать изволят. Очень гневаются, коли кто тревожить вздумает." Все на цыпочках и ходили. Княгиня за тем самолично следила, чтобы никто у комнат барина не шастал и сама ни-ни. Только поднимался барин молодой, а под глазами круги темнели, будто не спал всю ночь. А сам худощавый, бледный, глаза за очками сливами тёмными — в платье обрядить, так чисто барышня выйдет. И голос тихий такой, чтобы понять прислушаться надобно. Да обманчива оказалась наружность. Зашел однажды я на кухню, проверить как кухарка Марфа управляется, и припарку какую спросить — коленом тогда мучился — а там парень крепкий, в зипуне поношенном, волосы что смоль, не из наших. Увидела меня Марфа, засуетилась, парня к двери подтолкнула. — Ты иди, Савушка, иди. Не ровен час барыня из гостей раньше вернутся, крику не оберешься. Скрылся парень за дверью, а я Марфе строго так: — Что за посторонние на кухне? Молчала Марфа, глаза отводила, а Дунька, девка кривая, что пол тут же мела и говорит: — Знамо дело — ведьмак это. — Травник он, — рассердилась Марфа, — Травки мне приносит целебные от беды моей. Коль не он, так померла б давно! — Смотри, кабы травками этими он тебя на тот свет не отправил, как барина покойного. — Что городишь-то, Дунька? Барин мучился, Савушка ему облегчение сделал. — Да уж, облегчение. До смерти запоил. Вот узнает барыня, что ты его привечаешь… И осеклась. Гляжу — на пороге князь молодой, на Дуньку глазами сверкает, румянец во всю щеку — будто другой человек передо мной стоял, а не тень бледная, что по поместью ходила — да как рявкнет: — Прикуси язык, дура! А скажешь маменьке — продам на промысла! И вон вылетел. Дунька реветь побежала, а я к Марфе. — Что это, князь, выходит, знает его? — Так Савушка — крепостной наш. Они с барином молодым росли вместе, не разлей вода с детства были. Бабка Савушкина травки знала, заговоры, вот и его научила. Как умер старый князь, барыня на Савушку взъелась — продать хотела, да хозяин молодой ни в какую не соглашался. Порешили, что из поместья его отселят. Так и не случилось бы ничего дальше, да на беду вернулась-таки княгиня из гостей раньше, а Дунька видать барыни больше боялась, чем хозяина молодого. Услыхал крики со двора, глянул в окно — Савушка к воротам шагает, а княгиня у коляски стоит, побелела вся, палец на него наставила, другой рукой душегрейку на груди рвет: — Как посмели в дом его пустить?! Убийцу, колдуна проклятого! Молодой князь к ней подскочил, за руки держит, говорит ей что-то. Уж я испугался, что удар княгиню хватит, да за ведьмаком припустил. С коленом-то еле поспевал, за воротами догнал. — Ты вот что, не ходи сюда больше. Сам буду травы для Марфы забирать и еду тебе приносить. Усмехнулся Савушка, глазищами зелеными сверкнул, но кивнул согласно: — Избушку мою в лесу просто найдешь, не ошибешься. Мешочек с травами с вечера готовить буду, под крыльцом оставлю. Туда и гостинец класть можешь. И взглядом ниже скользнул. — А что колено болит, то не беда. Тебе ходить больше надобно. По лесу вот можно. Глядишь, поможет. Чудны леса здешние. Только не по вечеру, на рассвете в лес ходить я стал — все одно по дому нельзя, барин ведь спать изволят. Набрел на избушку, сразу понял — не ошибся. Вдруг гляжу — рядом конь привязан знакомый с седлом хранцузским. Подобрался ближе, ну и грешным делом заглянул в окошко приоткрытое. А там… ох, срамное там, невозможное. И не думал, что бывает так на свете! Никому о том не сказывал, но тебе-то можно, ты ж не продашь. Да только знаешь что, Геша? Ничего я красивей ни до тех пор, ни после не видывал, прости Господи мою душу грешную. Как смотрели они, как друг друга нежили, будто в одном для другого воздух, кровь, жизнь сама помещалася. Сел я под окошком дух перевести от увиденного, да разговор-то слышу. — Отпусти ты меня, Андрюша. Лучше так будет, пусть и беглым стану. Княгиня не простит и нам жизни не даст. А батюшке твоему дурного не желал. Уйти он хотел. Я помог ему. Бабка людям помогать учила, никому не отказывать. Даже если вот так… всякому своя помощь надобна. А барин молодой: — Ни в чем вины твоей нет! Маменька понять должна! А не поймёт, так все равно увезу тебя. Вот только согласится тебя на мое имя переписать, тут же увезу! — потом тихо, еле расслышал я. — Отпустить не проси только. Не смогу я без тебя. — Значит так тому и быть, — выдохнул Савушка. Так на рассвете и повелось: каждое утро я к избушке ходил, в окошко уж не заглядывал — не для чужих то глаз — мешочек подхватывал и в поместье не спеша возвращался. Никому тайну не выдал — что же я, не человек что ли? И уж стало казаться мне, что всегда так будет, да по осени ранней князь молодой решился-таки с княгиней разговор завести. В кабинете заперлись, кричали громко, ссорились шибко. Князь молодой оттуда скоро выбежал, лицом тучи грозовой чернее, а в дверь отворенную княгиню я увидал. Бледная, руки трясутся, шепчет под нос: — Колдун… колдун… приворожил Андрюшеньку моего, — и вдруг как хватит вазою о стену. — Не жить тебе, проклятый! На утро затемно еще проснулся — время собираться мне было на лесную мою прогулку. А в сенях Фрол, мужик дворовый, мне навстречу. В саже перепачканный, паленым от него несет, колотит всего. Спросил, приключилось чего, а он: — Грех-то какой на душу взяли! Барыня приказала ночью в лес ехать, к избушке. Дверь подпереть велела да запалить все с четырех сторон. Не посмели мы ослушаться. — И что же? Что?! — Избушка враз занялась, что лучина пыхнула. А потом… страх-то какой — кричал там кто-то, в дверь бился, а после затих. Дыму видать наглотался, да и…. А княгиня смотрела и, вот те крест, смеялась как полоумная. Ох, грех-то! Не отмолить, не очистить... Как же теперь? Оставил я Фрола причитать, сам к спальне хозяйской бросился. Вижу — дверь приоткрыта, а князя-то и нет и постель не смята. Потом сознался Никитка-конюх, что ночью уехал барин к лесу. Искать молодого барина вся дворня кинулась, только впустую — лишь конь его взмыленный нашелся, да тот сам прискакал. К избушке лесной уже засветло подъехали, а там лишь головешки дымятся. Вот на пепелище только оправу от очков и сыскали. Целая почти, слегка погнулась только. Княгиня слегла сразу, да так уже и не встала — удар все же к вечеру ее хватил. Поняла видно. Ну а как схоронили княгиню и князя молодого с Савушкой отпели, племянник ее прикатил, поместье наследовать значит. Управляющего своего он привез, рекомендации мне, правда, дал преотличные — новое место у барона нынешнего нашел я без труда. Уж сколько прошло с тех пор, а все о том думаю. Эх, Геша… Замолк Демьян. Боль стреляла в ноге, аж перед глазами плыло. Не заметил, как в сон тяжелый будто в яму провалился. Глаза открыл, когда уже рассвет занялся. Гектор тихонько рядом поскуливал, а Демьяну чудилось, будто кто-то умелыми руками лодыжку щупает, тихие слова шепчет, боль заговаривает. Сквозь туман видел, как парень крепкоплечий прочь идет, к избушке бревенчатой, в объятия князя молодого шагает, что у порога его дожидается. Сморгнул Демьян, на ноги вскочил, головой затряс, да и припустил по невесть откуда взявшейся под ногами тропинке. С Гектором на перегонки добежал до просеки, не выдержал — оглянулся. Нет ни князя, ни Савушки, ни избушки. Ничего, кроме ельника сплошного, тропинка и та исчезла. Чего только спросонья не привидится. Только вот нога теперь совсем не болела. Впрочем, Демьян и не удивился даже — чудны леса здешние.