Final Masquruade

— Старший Кавех, я ведь умру? — тихий голос измученной долгим кашлем Лайлы столь обреченно кроток, что сердце знаменитого архитектора замирает и под напором распирающих его эмоций разбивается на осколки. Снова. Хотя, казалось бы, куда уж сильнее и разве может ему быть ещё больнее? На полу лазарета среди алых капель крови совершенно теряются розоватые лепестки лотоса и молодой мужчина едва заметно морщится: цветок, символизирующий собою радость сотворения первой жизни, теперь нёс смерть, опутывая своими тугими стеблями лёгкие невинной девушки. Лайла страдает и даже сама не знает почему, а Кавех всё так же не находит в себе ни силы, ни смелости поведать ей жестокую правду: её предали и один из этих вероломных предателей — это он сам. — Конечно, нет, — через силу улыбается архитектор, ласково накрывая холодную девичью ладонь своей. — Твой даршан всю Амурту на уши поставил, они точно найдут лекарство. Лайла только слабо улыбается в ответ и отводит взгляд. Они оба знают, что навещающий её при каждом удобном случае Кавех просто пытается приободрить свою младшую знакомую. Чего именно она (да и не только она, откровенно говоря) не понимает, так это то, почему же сам лучезарный светоч Кшахревара вдруг зачастил к заболевшей чудной полуночнице Ртавахиста, с которой он на людях даже в Академии пересекался-то не то чтобы часто, но никаких ответов от него добиться не пытается, вместо этого даже в таком состоянии стараясь учиться, словно заставляя себя поверить, что будущее у неё все же есть. Кавех с радостью отдал бы собственную жизнь, если бы это точно гарантировало, что так оно и будет. Это ведь совсем не её вина, что цветы пустили корни в её же лёгких.

***

— Эй! Что ты там делаешь?! — ночную тишину Караван-рибата, нарушаемую лишь приглушенным воем скребущегося о Стену Самиэль песка, вдруг разбил взволнованный мужской голос. Сложив руки на груди, Кавех смотрел на теряющуюся в монохромном мире девушку, которая ловко и аккуратно взбиралась по шероховатой поверхности творения Дендро Архонта. В тот момент её не столько даже осуждал, сколько волновался за её здоровье и саму жизнь, поставленных на карту ради… А ради чего, собственно?! Девушка же, судя по всему, так опешила, что едва не разжала пальцы: одна её нога чуть не соскользнула с выступа, что лишь чудом не привело к падению, которое обязательно закончилось бы тем, что ей пришлось бы демонстрировать чудеса стихийных сил, пафосности махаматры и акробатики в стремлении приземлиться наименее безболезненно для тела. Рисковая личность, тем не менее, быстро восстановила своё положение и повернула голову настолько, насколько то вообще было возможно, будто силясь рассмотреть говорившего. — Ну… болтаюсь! — Беспечно сообщила она, ничуть не сомневаясь в том, что Кавех её тоже услышит. И он услышал. И даже узнал по голосу. В конце концов, до земли было не настолько уж далеко. — Это я вижу! Спускайся, пока не пострадала, Лайла! — Что?! Нет уж, я не для того взбираться начала, чтобы сейчас просто спрыгнуть! — Я тебе и не прыгать предлагаю, а спуститься! — … М-м-м, так я ведь всё равно не знаю как! — С этими словами девушка упрямо потянулась на руках и взобралась чуть выше. Кавех тяжело вздохнул и потёр пальцами переносицу, про себя кое-что не особо приятное подумав о узнанной им полуночнице. Кто-то другой, — например, его вредный сосед, — уже точно махнул бы на все происходящее безумие рукой и отправился по своим делам, коль уж не спит, однако же знаменитый архитектор Сумеру не был таким человеком: он искренне верил в то, что равнодушие людей друг к другу — это то, что уродует их и способно однажды погубить саму жизнь в Тейвате. Потому ответом Лайле стал ярко сверкнувший зелёный свет. Девушка вновь с любопытством обернулась, словно желая увидеть источник этого сияния и наткнулась взглядом на огромный венчик яркого и прекрасного цветка, что чем-то напоминал собой те, что прорастали и расцветали под влиянием Артерий земли. Кавех верил, что ей отнюдь не нужно было быть гением всея Академии, чтобы понять, чего именно он от неё теперь хотел. Лайла немного помедлила (Кавех мог бы поклясться, что каким-то образом увидел улыбку, возникшую у неё на губах в тот момент), но таки разжала пальцы да слегка оттолкнулась одной ногой от Стены Самиэль, придавая себе тем самым нужное направление для того, чтобы упасть ровно туда, куда ей столь любезно указали. На краткий миг, будучи в свободном падении, девушка раскинула руки, словно взмахнувшая крылами птица — и Кавех понял, что его сердце замерло, проникнувшись неожиданной красотой этого незамысловатого жеста. Возможно, в исполнении кого-либо другого такое движение выглядело бы излишне театральным, если не просто вульгарным, однако же Лайла исполнила его столь непринужденно и в то же время элегантно, словно и правда рассчитывала в какой-то момент обернуться и взлететь, при этом совершенно не думая о том, кто и что о ней впоследствии подумает. Лепестки взращённого специально для неё огромного цветка должны были, по всей видимости, быть невероятно мягкими, а его нутро казаться настоящей периной — упавшая в его центр девушка довольно зажмурилась, какое-то время явно не желая покидать импровизированную «кровать». Впрочем, куда больше она всё же оценила тепло чужой сильной руки, когда Кавех, больше похожий в тот момент на яркую, недовольно нахохлившуюся тропическую птицу, помог ей встать на ноги — и у молодого мужчины от возмущения чужой безответственностью настолько не было слов, что Лайле ещё пять минут пришлось слушать лекцию о беспечном отношении к собственной жизни и здоровью, прежде чем архитектор наконец отвел душу и, устало улыбнувшись, задал главный вопрос: — Что ты делаешь так далеко от Академии посреди ночи? — Могу то же самое спросить и у тебя… — Мы не меня сейчас обсуждаем и я уже не студент, который должен подчиняться особым правилам. Серьёзно, это какое-то новое требование к исследованиям у вашего даршана — во всех смыслах быть ближе к звёздам? Лайла немного нервно хихикнула. — Нет, я просто зависаю в разных местах, пока делать нечего, — Архонты милосердные, Кавех не думал, что кто-то ещё может сравняться по уровню забавности каламбуров с воистину легендарным «юмором» генерала махаматры. — На самом деле, я совсем не против обсудить и тебя. Что ты делаешь ночью в Караван-рибате, старший? Тем не менее, не зря обладатели Глаза Бога Дендро всегда отличались особой проницательностью по отношению к миру и населяющим его людям — уверенный в себе светоч Кшахревара почему-то почувствовал себя вдруг не в своей тарелке, будто стал свидетелем того, чего не должен был видеть, что с ним случалось не то чтобы часто. — Оправляюсь по работе в пустыню, заниматься одним важным строительным проектом. Ну и возникли другие… обстоятельства, — последнее слово молодой мужчина едва ли не процедил, вспомнив о кое-ком для себя очень неприятном. Аль-Хайтам по долгу ли службы или собственных желаний потерялся где-то на просторах Сумеру и в обычных условиях архитектор был бы этому до безобразия счастлив, однако в этот раз самовлюбленный павлин Хараватата умудрился взбесить своего соседа, даже находясь далеко от Академии и самого города-на-ветвях, оставив тому по всему их общему дому кучу многословных записок, суть многих из которых сводилась к простому: «Кавех, нет. Примени это к каждой идее, которая придёт тебе на ум». Надо ли говорить, что в какой-то момент светоч Кшахревара просто устал отправлять в мусорку эти порождения чужой лингвистической мысли? — Звучит интересно. Можешь рассказать об этом подробнее? — нежная улыбка, украсившая симпатичное (пусть и привычно имеющее какой-то очень уж нездоровый цвет) лицо Лайлы была подобна полумесяцу, что бриллиантом увенчал собою ночной небосвод. И Кавех не нашёл в себе себе силы сказать ей «нет». Провожая дивную звезду Ртавахиста обратно в Академию и ведя с ней живой разговор на самые разные темы, ушедшие в какой-то момент далеко от архитектурных чертежей и причудливых созвездий, Кавех мимолетом подумал, что понимает, что именно в своё время привлекло его мать к отцу. Неужели все ртавахисты каким-то образом крадут частичку мистической притягательности у ночных небес, которые изучают?

***

Вскоре Лайла все же забывается тревожным сном и Кавех возвращается в то место, которое на публике никогда не назовёт своим домом, и там его уже ожидает сожитель, прислонившийся спиной к косяку двери. — Ты все делаешь лишь хуже, — аль-Хайтам, как всегда дипломатичный, как летящий в лицо кирпич, и не думал церемониться, предпочитая прямо говорить об увиденной им ошибке. Кавех в ответ лишь глухо смеётся, с нескрываемым презрением глядя на бывшего друга. — Забавно, как мало меня теперь волнует твоё мнение. — Вот как? Хорошо, тогда, может, тебя больше заинтересует мнение твоего даршана, который ждёт, когда же его светоч начнет уделять больше внимания своей работе и оставит в покое больную студентку Ртавахиста? Кавех отводит горящий упрямым огнём взгляд от лица соседа. Как будто это было так легко! Он уже не единожды пытался уйти с головой в свою работу, едва ли не оказался погребен под горой многочисленных бумажных чертежей, исписанных поправками снизу доверху, но в итоге все всякий раз заканчивалось тем, что он с раздражением отбрасывал прочь свои инструменты — искра вдохновения решительно отказывалась разгорается в яркое пламя, пока сердце и рассудок архитектора были подчинены нервам, натянутым, как струны на хорошей лире. — Я выполняю всю стандартную работу для клиентов Кшахревара, — без особого запала огрызается он. — И ни Академия, ни — тем более! — ты не имеете права указывать, с кем мне дружить или как свое личное время тратить. Аль-Хайтам пристально смотрит на профиль своего бедового сожителя, не мигая, и Кавеху с чего-то вдруг становится неуютно. Как будто его бездушный, как иной механизм павшей Каэнри`ах, сосед о чем-то догадывается. — Значит, ты скорее сделаешь последние дни своей «подруги» невыносимыми? Хм, как лицемерно и эгоистично для человека, который проповедует альтруизм, — Кавех мог бы поклясться, что ясно услышал в стальном, осуждающем тоне Писца насмешливые нотки, и желание наконец-то ему со всей силы врезать на миг стало практически непреодолимым. Длинные и изящные пальцы архитектора сжимаются в кулаки оставляя на внутренней стороне ладони борозды. Аль-Хайтам был прав, хотя архитектор скорее и с большей радостью откусил бы себе язык, чем признал это вслух: Кавех, по сути, был тем ещё эгоистом. Именно его желание и лицемерное упивание мыслями о собственной доброте привело к тому, что дивная вечерняя звезда вот-вот погаснет.

***

— Кто ты? — голос Кавеха оставался угрожающе твёрд в то время, пока не предвещающим ничего хорошего взглядом он сверлил стоящую напротив него девушку с печальной улыбкой. Кавех отнюдь не считал себя дураком и потому смог после нескольких встреч, счет которым вели ночь и день, без труда понять, что конкретно эта девушка была вовсе не той, с кем он участвовал в соревновании шести даршанов. — Ты о чем? Я Лайла, мы же знакомы. Кавех сощурился и сложил руки на груди. — Вот только не начинай. Вы же с Лайлой совершенно разные! Я повторюсь: кто ты? И почему вы с ней внешне настолько похожи? «Лайла» тяжело вздохнула, словно сдаваясь, и отвернулась от архитектора, сцепив руки за спиной. Взгляд её, несколько потухший, вновь обратился к звёздам, словно только они и могли подарить ей утешение после того как её накроет волна неотвратимо надвигающегося разочарования. — Ну же, старший Кавех, у тебя ведь уже есть все данные. Ты сам можешь найти ответ, если уже его не нашел. Кавех задумчиво молчал, позволив ночной тишине поглотить сад Академии. Каким бы наивным идеалистом его не считали отдельные люди, с логикой у знаменитого выходца из даршана, отдающего предпочтение естественным наукам, все было в полном порядке. «Чудная полуночница». Лайла продолжала бродить по ночам где ни попадя. «Падающая с неба научная работа». Без всякого преувеличения гениальные статьи с очень прогрессивными теориями о звездном небе и едва вяжущаяся с ними болезненная скромность их автора, что не было присуще абсолютному большинству талантливых ученых. «Различия в поведении». Лайла вела себя совершенно по-разному в разное время суток. Заключение… — Ты тоже Лайла, — изумленно прошептал Кавех, смотря девушке в спину. — Вы обе являетесь Лайлой. Раздвоение личности. Вот насколько все было сложно и плохо. Едва держащаяся на ногах робкая девушка-призрак, с которой он встречался днем в стенах Академии, и та энергичная и очаровательная, сияющая утренней звездой особа, с которой он виделся иногда по ночам — обе были двумя воплощениями одного человека. — Испугался, старший? Считаешь нас сумасшедшими? — Ну, я бы точно соврал, если бы сказал, что ничуть не удивлен, — Кавех неловко взъерошил волосы на затылке, не скрывая своего замешательства. И все же, несколько мгновений погодя, уверенно и доброжелательно улыбнулся, приняв крайне необычную ситуацию, как факт. — Но даже так, я рад быть знаком с вами обеими! Порыв ветра взбодрил томную тишину шуршанием листьев и принес с собой святящуюся в ночи пыльцу причудливых цветов Сумеру, подхватил густые волосы стремительно обернувшейся «Лайлы», чьи глаза на миг сверкнули надеждой и благодарностью ярче всех светил.

***

Демонстративно хлопнув дверью условно своей комнаты и получив на это от аль-Хайтама очередное замечание, Кавех садится на кровать, положив голову поверх сцепленных пальцев. Посещение Лайлы, как ожидалось, выпило из него все силы, но это нормально; Кавех искренне верит, что так и должно быть. Он тоже не имеет никакого права на бодрость и смех, когда сам обрек молодую девушку каждый выигранный ею день испытывать боль и страх. Он стал косвенной причиной смерти своего отца и теперь не знающая компромиссов Судьба готовится забрать у него ещё одного близкого человека. Видимо, он, Кавех, действительно может приносить лишь несчастье ртавахистам, а Звёзды очень не любят делиться. Он просто хотел помочь «Другой Лайле» — такой одинокой, отчаянно жаждущей общения с людьми, тоже желающей принадлежать — вовсе не какому-то одному человеку (тем более, не ему, разорившемуся архитектору), а к обществу родного Сумеру и всему Тейвату в целом. Он слушал и слышал, когда «Лайла», вытащившая его на очередную прогулку перед сном, увлеченно рассказывала о том, чего желает для себя и для своей болезненной второй личности. Кто же знал, что тайные дружеские встречи (ради защиты Дневной Лайлы от лишних вопросов) в какой-то момент приобретут не совсем дружеский характер — и от того станут ещё более скрываемыми от чужих глаз. Кто же мог подумать, что острый ум двух гениев в один прекрасный момент хитрыми путями заведет обоих в ловушку к неуместным чувствам, пусть и основанным на ограненном проведенным вместе временем понимании чужого образа мысли, сочувствии и поддержке, признании талантов и заслуг, принятии недостатков и слабостей. В конце концов, Кавех все ещё был на восемь лет старше Лайлы. О ком оба эгоистично забыли, так это о той, настоящей Лайле. Чего оба не поняли, так это того, что жалость — это не любовь. Кавех жалел «иную я» своей возлюбленной.

***

Аль-Хайтаму не нужно было выстраивать близких и доверительных отношений с «ходячим калькулятором» и просто гением Ртавахиста для того, чтобы догадаться об её проблеме одним из первых. Ещё в то неспокойное время, когда ему, Временно исполняющему обязанности Великого мудреца, легли на стол две разные папки с информацией и про саму Лайлу, и про таинственную «Фею мудрости», что безвозмездно писала другим студентам — даже не своего родного даршана! — курсовые и тем самым вредила всему процессу обучения, он понял, что между всем этим существует прямая связь. Далее нужно было просто проверить и сопоставить некоторые факты, чтобы понять, что внутри одного человека сосуществуют две противоположные личности. Это явление было очень интересным и далеко не самым рядовым, однако аль-Хайтам посчитал его не самым заслуживающим внимания просто из-за того, что для постижения таких вывертов чужого разума нужно было как раз-таки тратить свое время, которого и так не всегда хватало, на бесцельные разговоры. Впрочем, выговор «Лайле №2» (как он её про себя назвал) он тогда всё-таки сделал, после чего обнаружил в ней умную и приятную собеседницу, которой было абсолютно все равно на его, аль-Хайтама, положение, мнение или репутацию, и потому она думала своей головой — такое в окружающих его людях Писец Академии всегда ценил. И именно поэтому насторожился, когда начал все чаще видеть её, — именно её! — в залах Академии даже при свете дня. Мужчина в тот момент со всей ясностью понял: своей головой девушка думать явно перестала. В контексте этого, даже совершенно не удивился, когда увидел её беззаботно болтающей с Кавехом — его сосед обладал каким-то воистину магическим даром отключать ради себя инстинкт самосохранения у многих из тех, кого считал своими друзьями. Чему он удивился, так это легкому покашливанию Лайлы, что сопровождалось едва заметными каплями крови. [— Даже спрашивать не буду. Ты не в порядке, — констатировал очевидное аль-Хайтам, выгнув бровь. Они с Лайлой, отданной ему для совместной работы мудрецами, что в очередной раз ждали многого от двух признанных гениев, сидели в Доме Даэны, прорабатывая важнейшие тезисы. И в какой-то момент девушка зашлась в приступе кашля, после которого на платке в её руках оказались красные пятнышки. Не в первый раз ртавахистка, так же, как и её «иная личность», забывавшая порой позаботиться о себе, при нем заходилась в кашле. Но вот её кровь Писец видел точно в первый раз. — Просто перетрудилась, наставник, — бодро улыбнулась Лайла. Её болезненная личность, казалось, отсыпалась за все проведенные без сна ночи и потому не показывалась. И все же синяки под общими глазами не сошли. — Давайте продолжим!] Чему неделями позже Писец не поверил, так это широким лепесткам в луже крови, в которую упала бледная рука внезапно рухнувшей в обморок девушки. [— Судя по всему, это Ханахаки, — угрюмо пробурчал Тигнари, отложив очередную сферообразную колбу, что укрывала за мутно-зеленым стеклом от мира очередной цветок, выросший в непривычных для себя условиях. — Болезнь из Иназумы. Довольно жестокая, скажу тебе: в легких человека цветы прорастают. Аль-Хайтам едва поморщился. Он заявился в лагерь к своему ушастому товарищу из Амурты на следующий же день после того, как его подопечная оказалась в Бимарстане, с оправданной надеждой, что уж Тигнари что-то да знает о том как обычный человек может начать кашлять лепестками цветов. Не то, чтобы он не смог бы выяснить это, самостоятельно исследуя вопрос, но тратить время попусту не хотелось — жизнь Лайлы стояла на кону. Их работа тоже оказалась под угрозой и Писцу не нравилась мысль о том, что все их усилия, в которые было вложено так много сил и времени, могут пойти прахом. Тигнари же воспринял все неправильно (?). Его взгляд стал мягче, в нем яркими искрами сверкнуло искреннее сочувствие. — Мне очень жаль. Знаю, каково это — смотреть на страдания ученицы и не быть способным ей помочь. — Лайла не моя ученица. Лучше скажи, насколько опасна эта болезнь? Тигнари молчал с минуту. — Смертельна в подавляющем большинстве случаев.] Аль-Хайтам раньше не задумывался о том, что любовь может убивать. Легенды, вычитанные им в книгах о далекой Иназуме, расписывали Ханахаки, как «болезнь безответной любви». Вероятно, в этом было что-то красивое в своей поэтичности, но аль-Хайтам, даже будучи выходцем из даршана, уважающего словесные выверты, оставался приземленным прагматиком, так что винил в состоянии Лайлы другие факторы, куда более объяснимые с точки зрения реального мира. А потом он же, будучи незамеченным, застал своего соседа у койки дремлющей «Чудной полуночницы» и выражение его лица заставило Писца усомниться в своих выводах. Но зато он пришел к новым, когда на архитектора непонимающими глазами посмотрела «Лайла №1», вновь пробудившаяся во многих смыслах. «У Лайлы раздвоение личности». Одна — умна, уверенна в себе и очаровательна. Другая — болезненно самокритична и немного параноидальная. «Реакция Кавеха». У его соседа было не все в порядке с восприятием уродливой стороны жизни, но тот застывший и страшный взгляд был слишком… слишком личным даже для него. «Ханахаки». Болезнь безответной любви. Что, если предположить, что причина её появления — действительно отвергнутое чувство? Сопоставление: «Одна из Лайл на некоторое время исчезла». «Лайла №1» не появлялась несколько месяцев. Заключение…

Лайлу так и не смогли полюбить полностью, полюбили лишь дивную вечернюю звезду, яркого и очаровательного гения. И её тело восприняло это, как предательство.