Часть 1
5 февраля 2023 г., 20:40
Рейнира
Она бы не стала ждать, попроси кто-то другой. Не стала бы из упрямства, из-за того, что никто не смеет ей указывать, на зло, чтобы подтвердить слухи о своём невыносимом характере. Но Деймон говорит: "Никуда не уходи". И она не уходит. Садится на его кровать, упираясь ладонями в мягкое покрывало, ведёт мыском туфли вверх, глядя на свои ноги, скромно спрятанные сегодня юбкой длинного красного платья. А после осматривает комнату — место, где Деймон наиболее уязвимый, в своём сне, куда он вряд ли приводил своих любовниц (она знает, он бы не оскорбил её этим), для этого есть другие комнаты огромного особняка. Нетронутое. С приоткрытой дверцей шкафа, где висят его костюмы. Огромным зеркалом в пол. Подушками с вышивкой в виде драконов. Пластиковой бутылкой воды на комоде. Небрежно лежащими наручными часами рядом. Рейнира облизывает пересохшие губы и опускает глаза на свою левую руку — перехваченную нитью браслета, который он прислал ей в качестве подарка прошлым апрелем. Без единого повода, разве что в честь дня дураков. Хочется потереть запястье пальцем, по-прежнему фантомно кажется, что его рука держит, метит "моё, моё, моё". Когда она пришла на эту вечеринку, впервые за два года приняв приглашение (оно приходило ей каждые несколько месяцев, подписанное им лично, как в старые времена, когда ещё не придумали эмейл), он был удивлён. Она поняла это по тому, как расширились его глаза и как ему потребовалась пара лишних мгновений взять себя в руки. Но он нацепил усмешку и оказался рядом так быстро, что закружилась голова. А может, дело было в шампанском. Он держал её за запястье, а она (ей хотелось верить) — его за дурака. Они оба не собирались отпускать, и подушечка его пальца вычерчивала круги возле цепочки её браслета. Они обменялись вежливыми бессмысленными фразами, и Деймон отвёл её по коридорам, не оборачиваясь на гостей, которые требовали его внимания, отвёл прямиком в свою спальню. Подцепил подбородок пальцами, заставляя встретить его взгляд, — тёмный, голодный, обнадёженный, — прежде чем обещать вернуться и скрыться из поля зрения. Рейнира смотрит на бледную кожу без единого следа, хотя она ожидает увидеть шрам или ожог, или любую другую метку, взятую им силой (взятую им нежностью), и понимает, что не боится. Она почти смеётся от собственного спокойствия и снова качает ногой, позволяя туфле с глухим звуком упасть, наконец, на ковёр. Прикусывает губу, ощущая, как жжётся её метка на рёбрах. Та самая, проклятая метка, от которой одни беды. Она не будет сейчас о ней думать. И всё же, настойчивое напоминание о том, что даже её соулмейту она не нужна, лишний элемент, помеха, не более, всплывает в сознании. Чёрный вьюн из слов — жестоких и холодных. "Иди отсюда". Иди отсюда, иди отсюда, идиотсюдаидисотюдаидиотсюда... В противовес требованиям Деймона — иди сюда. Его протянутой руке через время и расстояние. Она пришла сама — как гребаная Дейзи к Гэтсби. И что бы ни произошло, она готова. Дверь открывается.***
В детстве ей нравилось "пугать" дядю Деймона: она пряталась за шторой и выскакивала с грозным визгом, изображая дракона. Он подыгрывал ей, смеялся и убегал достаточно медленно, чтобы её маленькие ножки могли его догнать. Ей нравилось его ловить, потому что Деймон постоянно уходил. Она помнит своё детство как вереницу его уходов и возвращений с затяжными перерывами на ожидание. Ему нравилось убегать так же, как ей нравилось за ним гоняться. Пока, разумеется, она не устала от этого. Когда она была подростком, она уже не пряталась за шторами, но он всё равно находил её и дарил подарки, будто покупая её прощение за отсутствие. У него было много женщин и много проблем, в какой-то момент она выросла достаточно, чтобы это понимать. Она спрашивала его о соулмейте несколько раз, просила показать его метку, несмотря на то, что это запрещено, но он только касался её волос, мазал губами по её макушке и улыбался, журя её за излишнее любопытство. В какой-то момент ей стало казаться, что он из тех, у кого вовсе нет соулмейта. Она отказывалась верить, что им может оказаться Мисария, та, с которой он встречался несколько лет. И она, единственный ребёнок своих родителей, никогда не умела делиться. Может быть поэтому, когда он оставляет её, девятнадцатилетнюю, в душном клубе с неприлично задранным платьем, разгоряченной кожей и красными от его поцелуев губами, она не находит ничего лучше, кроме как использовать его же оружие. Она убегает. Поступает в университет в Мельбурне, выслушивает долгую речь отца об ожиданиях о её будущем и меняет номер. Деймона, само собой, это не останавливает. Приглашения начинают приходить через полгода после её ухода. В ровных конвертах и подписанные от руки они оказываются в её почтовом ящике как гонцы с плохой вестью. Она учится их игнорировать так же, как не слушает отца, когда тот упоминает в телефонных разговорах брата. Проходит несколько лет, её кожа так и не приобретает золотистого загара, но волосы выцветают и становятся ещё светлее; её метка так и остаётся клеймом на её ребрах, но у неё появляются новые друзья и любовники. Приглашения продолжают приходить, и Рейнира послушно складывает их в отдельную коробку, которую после убирает в шкаф своей спальни. Ей кажется, почерк, которым Деймон их подписывает, выглядит всё более отчаянным, будто бы его рука начинает дрожать. В детстве она изображала дракона. Но только теперь ей кажется, что он, наконец, по-настоящему её боится.***
Рейнира помнит, как ей хотелось спрятаться или же защищаться когтями и огнём, когда они с друзьями обсуждали соулмейтов, сидя в комнате Лейнора и распивая на четверых бутылку коньяка, украденную из шкафа Корлиса. Говорить о словах соулмейта было не принято, слишком интимно, касаемо лишь двоих. Но им было по шестнадцать, они были немного пьяны, и хотелось запретного, первой попытки узнать границы. Себя, людей вокруг, мира. Лейнор лежал головой на коленях Джоффри, — им повезло, они встретились два года назад на соревнованиях по лёгкой атлетике, связанные прочно и навсегда, две половины единого целого. Красивая пара, пусть Корлис до сих пор не мог до конца принять ориентацию сына и его пару. — Я не знаю, как я встречу того самого, если его первые слова "Приятно познакомиться, мисс Веларион"! — Лейна фыркнула, прежде чем забрать бутылку из рук брата и сделать быстрый глоток, поморщившись. Рейнире хотелось исчезнуть. Уйти от этого разговора или соврать; но её взгляд был прикован к предплечью Лейны, где вились её слова. Обычно она прятала метку рукавами, но сейчас та ярко виднелась на её смуглой коже. Жадно проходясь по ней взглядом, Рейнира едва сдерживалась, чтобы не накрыть рукой рёбра. Иди отсюда. Окончание, вместо начала чего-то нового. Она приняла бутылку из рук Лейны и ощутила, как алкоголь терпко прокатился по языку и царапнул горло. Лучше было бы иметь простую безликую фразу, вроде той, что была у Лейны, чем отказ в двух коротких словах. Когда Джоффри спросил её, сверкая глазами и хитрой улыбкой, без злобы, но с любопытством, она нацепила широкую ухмылку и, подмигнув, сказала, что её слова слишком личные. В горле стоял ком (слёз не было, не в этот раз). Когда Лейна встречает своего жениха во время поездки в Японию, Рейнира получает от неё сотню смс и счастливые фото. Она радуется и запрещает себе думать о том, что в её будущем такого не будет.Деймон
Его племянница — маленькая светловолосая девочка с огромными голубыми глазами и пухлыми розовыми щеками, когда Деймон видит её в первый раз. Взъерошенная ото сна и беззащитная. Он — восемнадцатилетний полупьяный мудила с фингалом и кровью, стекающей из сломанного носа к губам. Взбешённый и злой (на Визериса, на себя, на весь мир), готовый кинуться на первого, кто попадётся в поле зрения, когда она произносит его слова. Она стоит в дверях кухни, в пижаме и смотрит на него снизу вверх, пока он прикладывает к носу упаковку брокколи из холодильника. — Тебе больно? — невинный детский вопрос. (Лишь пару долгих минут спустя он поймёт значение этих слов, ту самую фразу у себя на теле, вопрос, который он обводил подушечками пальцев после каждой драки, после каждой ссоры, после каждого мгновения, когда казалось, что лучше не станет. Обещание, что появится кто-то, кому будет не всё равно.) Он помнит свой ответ и вину, которая не отпустит ещё много лет (никогда). — Иди отсюда. Её губы начинают дрожать, маленькая голова дёргается. Крохотные пальцы разжимают мягкую жёлтую ткань пижамы и сжимаются в кулаки; в уголках глаз скапливаются слёзы. Она выглядит испуганной, особенно когда Деймон делает шаг в её сторону, а после срывается с места и убегает, скользя ногами в мягких носках по холодному мраморному полу. Ему больно, и эта боль вдруг гораздо сильнее, чем была пару минут назад. На следующий день он приводит себя в порядок, скрипит зубами и мирится с Визерисом, протягивает ему лавровую ветвь, хотя не считает себя неправым, и его разбитый нос от кулака Визериса всё ещё выглядит ужасно. Их ссора, одна из множества, из-за его безрассудного поведения и попыток решать дела семьи агрессией, вместо дипломатического подхода брата. Визерис говорит, что он слишком юный, чтобы участвовать в бизнесе; что он готов взять его на стажировку, только если Деймон пересмотрит свои привычки. Он приносит дары — жалкое извинение перед ребёнком в виде лимонного торта и плюшевого дракона. Рейнира принимает подарки, и через пару часов игры в чаепитие с куклами и игры в доктора, их можно назвать друзьями. Деймон смотрит на то, как она с деловым видом слушает его дыхание через игрушечный стетоскоп. Его соулмейт — то ли насмешка судьбы, то ли подарок. Хрупкое существо, чтобы заботиться, чтобы любить. Она ещё не понимает того, что вчера разделила его жизнь на до и после. К счастью, она не умеет читать, чтобы увидеть его реакцию на своём теле. Он сделает всё, чтобы она не знала ничего, кроме любви от него. И всё же вина упрямо лижет внутренности, тяжелым комом в горле, когда Рейнира смотрит на него, прижимая пластмассовый стетоскоп к его груди. — Дыши. Он почти смеётся от её чересчур серьёзной для игры просьбы. И дышит.***
Он задаривает её подарками — исполняет любой каприз будь то фарфоровая кукла, поход в зоопарк или самая настоящая корона. Он приезжает на несколько дней раз в несколько месяцев и отдаёт ей всё своё внимание, и это отчасти эгоизм. Деймону нравится, как она его ждёт и то, что она единственная, кто смотрит на него с обожанием. Он её любимый дядя, на которого она может положиться, который всегда выслушает и никогда не осудит. Во время всех ссор с родителями он принимает её сторону. Визерис читает ему недовольные лекции, а Эймма качает головой и слегка журит, но всё не имеет значения, когда Рейнира обнимает его и зарывается ему в шею. Она растёт, иногда чересчур быстро, иногда слишком медленно. Это пугает и волнует одновременно; из ребёнка она становится подростком, а из подростка девушкой. Она неминуемо взрослеет, когда умирает Эймма; и ожесточается, когда Визерис женится повторно полтора года спустя, на девчонке, которая всё это время считалась Рейнириной подругой и была всего на четыре года её старше. Они снова в кухне родового поместья, только в этот раз у него в руках бутылка воды вместо пачки брокколи, и его вещи не испачканы кровью. Рейнира спрашивает, почему он всегда уходит, и Деймон только мягко улыбается, глядя на её упрямо поджатые губы и летнее белое платье в синий цветок. В шестнадцать она срезала свои длинные локоны и теперь они едва достигают плеч. Ему хочется, как в её детстве, заплести ей косы, коснуться руками платины волос, таргариенского богатства, но он только отставляет бутылку на стол и убирает руки в карманы брюк. Ей семнадцать, и она ещё маленькая, несмотря на подведенные глаза и ставшую женственной фигуру. На её ногах белые носки с рюшами и кеды, ей богу. Он не должен думать о своих ладонях на её щиколотке и о том, чтобы умыкнуть её прямо из родительского дома. — Я не хочу тебе надоесть, дракончик. Хотя настоящий ответ гораздо сложнее. Он не хочет натворить глупостей, взять раньше, чем нужно, испортить всё собственной жадностью и эгоизмом. У них впереди есть время и есть будущее — Деймон видит его каждый день в фразе на своих рёбрах. Но ещё не время. Рейнира сжимает губы в тонкую линию и скрещивает руки на груди. В её лице мелькает тень; нечто уязвленное и болезненное, совершенно не подходящее ей, его маленькой половине души. Иногда ему кажется, что это её сердце бьётся у него под кожей. — Мне кажется, что это я всем надоедаю. — Он едва слышит её слова, ощущая, как резко режет воздух лёгкие. Рейнира опускает взгляд куда-то в угол и слегка морщит нос, прежде чем покачать головой и распрямить плечи, убрав руки за спину. — Хорошей дороги, дядя. Она закрывается, захлопывает все двери прямо перед его носом, и Деймон хмурится. Преодолевает расстояние в пару размашистых шагов и тянет её на себя. Прижимает к себе, её лицо у самого его сердца, потому что они одно, ещё совсем немного потерпеть и не придётся бороться с тоской и желанием быть рядом постоянно. — Ты всегда мне нужна, я никогда тебя не прогоню. — Больше. — Я не уеду надолго, Рейнира, слышишь? Я скоро вернусь, я всегда возвращаюсь. К тебе, только к тебе. Ладони скользят по её обнаженным рукам, к тонким лямкам сарафана, выше, чтобы лечь в выемку между плечами и шеей. У неё тёплая кожа, и от неё пахнет терпкой мятой: нарочито резкий запах, противоположность её ангельскому виду, милым чертам лица и чуть завивающимся концам волос. Ему хочется приподнять её лицо и нырнуть к губам — вжаться и ощутить, такая ли же она на вкус, обманчиво сладкая и обжигающая одновременно? Но вместо этого Деймон прижимается губами к её волосам, оставляя на них россыпь поцелуев. Отстраняется спустя время, чтобы заглянуть ей в глаза, обхватив лицо руками и вынуждая поднять на него взгляд. — Ты мне веришь? Рейнира моргает, её взгляд падает на его губы, остро и непреодолимо. Её пальцы сжимают его рубашку на боках; он чувствует, как они вдавливаются в кожу через ткань. — Да.***
Ей девятнадцать, когда он всё портит. Ловит её в клубе, где она должна быть в компании двоюродных брата и сестры, но вместо этого танцует одна. Ремешки босоножек по-змеиному перехватывают тонкие ноги, и Деймон жадно движется снизу вверх, очерчивая взглядом фигуру — полные бедра, талию, выделяющуюся грудь. Она в серебристом коротком платье, которое будто вылитый на кожу металл, и с распущенными волосами; на виске едва заметная блестящая капелька пота от духоты. К ней тянутся чужие руки, уродливыми тенями из толпы, чьё-то тело жмётся к ней со спины, и Рейнира позволяет. Только улыбается пьяно и лениво, продолжая двигаться в ритм музыки. Деймон почти рычит; ощущает горький, горячий гнев в грудине, когда пробирается сквозь танцующую кучу. Его не было слишком долго; полтора растянувшихся года из одних только редких смс и звонков. Он нашёл её сразу же, как прилетел в Лондон; гео-локацию с точкой клуба ему скинул Эррик по первому же запросу. — Деймон? Она удивленно распахивает глаза и приоткрывает розовые губы, когда он оказывается перед ней и отгоняет от неё мальчишку. Её руки подлетают вверх, падая ему на плечи, и она улыбается, свободно и немного дико. — Я рад, что ты меня узнала, малыш, — дразнит он, ладонями придерживая её за талию. Она покачивается и смотрит на него своими огромными голубыми глазами; тушь слегка осыпалась чёрной звёздной россыпью. — Я всегда тебя узнаю, — бормочет она, и Деймон почти стонет, ощущая, как руки сами собой сильнее сжимаются у неё на талии. Метка на его рёбрах покалывает, словно хочет глубже пробраться под кожу, пустить чернила в самую кровь. Это новое чувство, может, возникшее от долгой разлуки, может, от этого глушащего ощущения близости. Он не знает, кто целует первым — его не удивят оба варианта, но по итогу её юркий язык оказывается у него во рту, а её ногти царапают шею, утягивая ниже, на себя. Рейнира крохотная, даже на каблуках, и эта разница здорово мешает мысли и сознание. Его, чтобы защищать. Его, чтобы любить. — Моя девочка, — стонет он, рукой ныряя под край её платья, чувствуя горячую гладкую кожу ладонью. — Деймон, — она выдыхает ему в губы и тянется к рубашке, и впервые Деймон замечает вкус текилы на её языке. Распахивает глаза, замечая её пьяный блеск глаз и стену клуба, к которой он её прижимает, позабыв о толпе свидетелей. Он неожиданно ощущает, как это неправильно, — не так, как он себе представлял, совершенно сломанная версия: и её хмельное недоумение и вопрос, застывший на губах, и этот душный клуб, и то, что он потерял весь контроль. Он поклялся не делать ей больно, и вот он здесь, готов взять её на этом месте, не заботясь о том, как это будет выглядеть. Он уже натворил дел однажды своими неосторожными словами и мудацким характером, в этот раз он не повторит ошибки. Деймон отстраняется и поправляет её платье, сглатывая, когда ладонь касается её бедра. Он сделает всё правильно. Хотя бы раз в жизни. — Ты пьяная. Я вызову тебе машину? Гарольд отвезёт тебя домой. По её милому лицу скользит гримаса: раздраженная, злая, уязвлённая. Рейнира моргает, глядя на него, прежде чем выдохнуть ртом, губы красные от поцелуев. Пихает ладонью его в грудь, сощурив глаза. — Уходи! Ей нужно время остыть. Она всегда была такой, — чересчур похожей на него, две части одного целого, как и было задумано, как было написано на их телах, — вспыльчивой и скорой на гнев. Немного времени — и они смогут поговорить, он всё расскажет ей и покажет слова, обозначающие их связь. А пока он уходит. Она благополучно возвращается домой вместе с Лейной. На следующий день она игнорирует его звонки. Ещё через три дня он узнаёт, что она уехала. Он проходит несколько стадий принятия. Тебе больно? Да.***
Это связь ощущается как верёвки, стягивающие всё тело и силой вжимающиеся в кожу. Они тянутся и тянутся, не давая забыть хотя бы на секунду, и с каждым годом это натяжение всё сильнее. Деймон знает, что он не единственный чувствует это, но Рейнира слишком упряма. Она сбегает, на другой континент, туда, где ему не достать. Он ждёт, когда она придёт к нему сама; без принуждения, а от того, что он ей нужен. Он звонит и пишет. Не может не делать хотя бы этого, хотя хочется гораздо большего: сесть на самолёт, прилететь прямиком к ней и встряхнуть хорошенько, чтобы привести в чувства. Он ждал так долго и мучительно, смотрел, как она взрослеет на его глазах, и его чувства менялись вместе с ней. Знал только это глубинное обещание, отпечатанное на его коже. Он вспоминает, как она любила в детстве праздники. Считала дни до своего Дня Рождения и выводила ровными буквами письма Санте (однажды она попросила у него сделать её самой настоящей принцессой, его маленькая жадная девочка). И он устраивает вечеринки в доме, который достался ему от тётки. Не то самое большое поместье Таргариенов, в котором живёт Визерис, а чуть меньше, достаточное, чтобы можно было в нём потеряться. Он уверен — Рейнира не сможет прятаться вечно. У неё, как и у него, нет для этого терпения. Поэтому он ждёт. Не бросает попыток связаться, спрашивает о ней у Визериса. Смотрит на чёрную вязь слов на своём теле и касается её пальцами, думая, почувствует ли она это касание через мир. Это глупая сентиментальная мысль; и ему стоит перестать налегать на вино, которое специально привозят ему из Испании и Греции. Все эти вечеринки перестают разгонять кровь, когда с каждым новым разом она не появляется на пороге. Несколько раз приходит Лейна, и у Деймона сбивается сердце на такт, вдруг смешавшись с тёмным, почти болезненным предвкушением встречи и шанса сделать всё правильно, когда он видит в толпе светлую макушку. Разочарование остро бьёт в грудь, когда он понимает, что это не Рейнира. Он злится, глядя на проигнорированные смс и пропущенные звонки, на приглашения без ответа. Рейнире нравится делать ему больно, и это чертовски справедливо. Она появляется, когда он не ждёт. Он не Джей Гэтсби и она совсем не Дейзи, и ждать, что она откликнется на свет маяка — тотальная иллюзия, которой он питает себя. Деймон не знает, насколько его ещё хватит, когда настанет тот момент, в который он не выдержит и сорвётся, чтобы силком притащить её домой и заставить признать их связь. Соулмейты, которые нашли друг друга, но отказываются быть вместе — это аномалия. Он дал ей достаточно времени злиться и показывать когти; ему больно продолжать этот фарс. Он лениво болтает с мальчишкой Веларионом и его соулмейтом, — его частыми гостями, — уже не ощущая той ядовитой зависти, глядя на их переплетенные руки и лёгкость, с которой они существуют в одном пространстве. И всё же его взгляд мгновенно находит её, когда она появляется в зале, полном гостей. Рейнира выглядит старше. Больше не та пьяная девчонка в коротком платье, которая целовала его в душном клубе под биты современных ремиксов. Она другая, начиная от отросших волос, каскадом волн спускающихся по плечам, и заканчивая острым, словно отрепетированным взглядом. Она в красном, прямое объявление войны, и Деймон движется к ней навстречу, едва ли бросив что-то в сторону Лейнора и Джоффри. Она здесь. И на рёбрах плавится раскалённая сталь, пока он сокращает между ними расстояние. Вблизи Рейнира кажется той же и бесконечно другой, приходится признать, что она не та девчонка, которая смотрела ему в рот и ловила каждое слово. Она взрослее и спокойнее, хотя Деймон успевает заметить, как она нервно сжимает свой клатч, прежде чем расслабить хватку. Несмотря на всё это, в ней есть что-то от той малышки, которая любила его без оглядки. Это столкновение двух образов в ней одной посылает по позвоночнику горячую дрожь: по каждому позвонку отдельно, как разряд тока, пущенный неожиданно. — Мой дракончик. Она по-кошачьи щурит голубые глаза от старого прозвища (одного из сотни, которые он ей придумал). Деймон ощущает, как по его губам начинает ползти улыбка. — Дядя, — выпускает Рейнира вздохом сквозь приоткрытые губы. Он протягивает ей руку, зная, что вокруг люди и они поглядывают на них с интересом. — Пойдём. На удивление, Рейнира не спорит. Её маленькая ладонь идеально ложится в его большую, и он ведёт её прочь от любопытных взглядов и шёпота, вглубь дома, как дракон тащил бы принцессу в свою пещеру. В спальне он произносит, не отпуская её руки и заглядывая ей в лицо: — Никуда не уходи. Он почти ждёт, что она будет спорить или видимо расстроится, но она только пожимает плечами и кивает. Пятнадцать минут уходит на то, чтобы избавиться от большей части гостей; Лейнор и Джоффри обещают проследить за тем, чтобы все ушли, хотя в их глазах читается очевидный вопрос, который они пока что решают не задавать. Он бы не стал тратить время на ответ, даже если бы они спросили. Когда он возвращается, то почти ожидает, что Рейнира ушла. Но она сидит на его кровати, покачивая босой ногой. Красное платье как кровь на её теле. Рейнира поднимает на него голову, вскидывая подбородок, но не двигаясь с места. Руками упирается в плед, бледные пальцы напротив тёмной ткани. Пауза растягивается на минуты, пока она не спрашивает голосом хриплым от продолжительного молчания: — Что ты хочешь, Деймон? — Объяснить. Деймон делает шаг навстречу по мягкому ковру. Её нога задевает его брюки, и он сдерживается, чтобы не наклониться и не перехватить её пальцами. Вместо этого припечатывает её взглядом, глядя, как Рейнира отказывается сдаваться и смотрит на него, задирая голову. Её губы кривятся, а в глазах мелькает знакомый гнев. — Разве есть что объяснять? По-моему, всё и так очевидно. Мы не правильно друг друга поняли тогда, очевидно, что ошиблась и... Он не даёт договорить. Ладонями обхватывает её лицо, чувствуя, как она тянет воздух носом. — Ты не ошиблась. — Ты ушёл, — в её голосе обвинение и боль, и она прикусывает нижнюю губу. — Ты была не в себе. Была ещё ребёнком. Я хотел, чтобы всё было правильно. Рейнира дёргается, но он не убирает рук. — Я уже не была ребёнком, не оправдывай этим свою трусость! Ты мог просто сказать, что я не нужна тебе так, ничего нового. Он напрягает руки, большим пальцем проводя по её скуле. Они могут спорить ещё долго, постоянно возвращаться в тот вечер, так и не находя компромисса. И всё же есть нечто важнее, что-то, о чём Рейнира не помнит, не может помнить в силу возраста. Тайна, которую он хранил достаточно долго; которую ей придётся принять, потому что он не намерен больше ждать и прятаться. Она права — он не может оправдывать свою трусость. Он обязан им обоим. — Ты никогда не спрашивала. — О чём? Рейнира раздражается от резкой смены темы. Деймон почти улыбается, видя её недовольно изогнутый рот и чуть наморщенный нос. Она очаровательна, когда как дракон пускает дым и огонь. — О моей метке. — У тебя есть соулмейт? Её искреннее удивление почти что обижает. Приходится убрать руки с её лица, чтобы расстегнуть рубашку под Рейнирин непонимающий взгляд. Её глаза следят за ним жадно, не упускают ни единого движения его пальцев, когда он расстёгивает пуговицу за пуговицей. Он начинает говорить, не дожидаясь вопроса: — Ты была слишком маленькой, чтобы помнить. Я всегда буду виноват за то, что сказал тебе, я не хотел прогонять тебя. Она поднимается резко, тянется пальцами к его обнаженной груди и ведёт по словам ногтями — сначала легко, а потом жестче, вдавливая их в кожу. Её макушка упирается ему в подбородок, и Деймон опускает голову, касаясь губами её волос. Он может извиниться ещё раз, но слова никогда не были его сильной стороной. Слова никогда не приводили ни к чему хорошему. — Ты никогда ничего не говорил. — Я говорю сейчас. Рейнира шумно выдыхает. Её ладонь ложится ему на ребра, возле метки, но не касаясь её. Она не двигается, замирает на месте, и он не знает, чего боится больше её молчания или её возможных слов. — Я хочу злиться на тебя. И я злюсь. Но у меня нет желания играть в эти кошки-мышки дальше. Я провела всю жизнь, думая, что даже мой соулмейт меня не хочет. — Он прижимает её к себе теснее, обвивая рукой за талию как плющом. Знакомая вина поднимается из глубины, неприятное и знакомое чувство. Рейнира продолжает: — Я не хочу думать так дальше. — Тогда не думай, — он зарывается носом в её волосы, наклоняется ниже, пока губы не оказываются у её лица. Мажут по виску, по скуле, по щеке, по уголка губ. — Я не собираюсь отпускать тебя. Наконец, он находит её губы. Накрывает их своими, сминает и вжимается, настойчиво и нежно, но на грани с нетерпением. Говорить у него никогда не получалось; гораздо лучше у него получается показывать. Он чуть толкает Рейниру обратно к кровати, ощущая ткань её платья под своими пальцами и то, как её губы размыкаются под его ртом, впуская язык. — Лучше молчи, — бормочет Рейнира ему в губы, и Деймон тихо смеётся, глядя, как блестят её глаза. Им ещё предстоят долгие разговоры. Но они будут потом. Он накрывает рукой её ребра, где под платьем сказанная им метка. Он бы стёр её ластиком и написал новую, но вместо этого только обещает себе никогда не повторять этих слов. Тебе больно? Больше нет.
