Уж такая игра

      Для Трелони внешность никогда не имела особого значения — ни чужая, ни его собственная. Как любой уважающий себя дворянин, он, разумеется, прилагал усилия к тому, чтобы содержать себя в чистоте и порядке, но никогда не проводил часы перед зеркалом, придирчиво разглядывая своё отражение и выискивая в нём изъяны, которые должно было замаскировать. Сейчас Трелони с горькой усмешкой думал, что для такого недальновидного и поверхностного человека, как он, довольно странно не судить о людях по кафтану или причёске (особенно при условии, что, например, книги он судил в первую очередь именно по обложке), но тем не менее эта его черта была неоспоримым фактом — людей он любил вовсе не за лицо.       Однако с того момента, как джентльмены вернулись на «Испаньолу» вместе с кровавым золотом, найденным на острове Беном Ганном и Долговязым Джоном в качестве пленника, каждый раз, проходя мимо зеркала, Трелони невольно задерживал на нём взгляд, стараясь при этом не смотреть самому себе в глаза. Вот и сейчас, когда вечером наконец выдалась возможность отдохнуть от работы (шхуна и правда была легка в управлении, однако команде из шести человек приходилось трудиться за троих), он наконец позволил себе рассмотреть себя в отражении как следует.       «Голова как голова», — угрюмо думал Трелони. Ну да, лицо широкое и шея толстовата, но разве это не признак счастливой жизни? Какой же охотник после прогулки по лесу не отведает собственноручно добытую дичь? А может, именно это Окорок в нём и презирал?..       По каюте разнёсся лёгкий непринуждённый стук в дверь. Трелони мелко вздрогнул, затем рассеянно махнул рукой, будто бы по привычке — он никогда не прогонял тех, кто решал его навестить, даже если был чем-то занят.       — Входите, входите, — пробормотал он неестественно тихо.       Петли звонко скрипнули, и на пороге комнаты появился Ливси с бутылкой вина в одной руке и влажным платком в другой.       — День сегодня просто невыносимо жаркий, — сообщил он, по-хозяйски входя внутрь. — Вы себя хорошо чувствуете, друг мой?       — Да-да, прекрасно, — задумчиво отозвался Трелони, не отрываясь от зеркала.       Он подошёл к стеклу ближе и принялся рассматривать детали. Раньше ему почему-то казалось, что глаза у него карие или ещё какого-то тёмного оттенка, а оказалось — серо-зелёные. Может, света слишком много? Трелони протянул руку к туалетному столику и передвинул стоявший на нём фонарь подальше.       — Увидели там что-то интересное? — снова подал голос Ливси, подходя к нему с лукавой усмешкой.       Трелони сурово сдвинул брови.       — Скажите, Ливси, моё лицо не вызывает у вас ассоциаций, например, с крупным рогатым скотом?       Доктор поражённо вскинул брови. Из его груди вырвался сдавленный смешок.       — Неожиданный вопрос… — озадаченно отозвался он.       — Просто скажите: да или нет.       — Нет, никогда не думал ничего даже отдалённо похожего. Но почему вы спрашиваете?       — Не знаю даже…       Быть может, конечно, это Джим самовольно подлил красок — дети любят выдумывать, — и всё же теперь у Трелони в голове чересчур реалистично звучала эта фраза, произнесённая его голосом. Трелони уже давно догадался, что Сильвер, если он действительно это сказал, имел в виду скорее его характер — бойкий, тяжёлый и тупой, — так что Трелони сам не понимал, чего он так привязался к своей «телячьей голове». Наверное, как обычно искал утешение в простых и понятных вещах.       — Вы точно хорошо себя чувствуете, Трелони? — С лица Ливси сползла его извечная добродушная улыбка. — Вы сегодня даже мрачнее, чем капитан Смоллетт.       Смоллетт. Вот уж с кого стоило брать пример. О нём Окорок и слова дурного не сказал. Должно быть, уважение такого мерзавца, как Сильвер, можно считать комплиментом…       Дурные слова о нём отозвались в сердце Трелони стыдным уколом. Честь Долговязого Джона от этого не пострадает — был бы толк беречь то, чего нет. Трелони стоило бы относиться к нему с презрением, как Сильвер того заслуживал…       Ирония в том, что Трелони был тем — одним из многих, кого Окорок провёл за свою карьеру морского разбойника, — на чьё мнение Сильверу было кристально наплевать. Выходит, самым верным решением было перестать метаться и подумать о том, что он и его друзья, старые и новые, наконец выбрались с проклятого острова и держат курс домой, где они снова будут в покое и безопасности. Да, Трелони должен был успокоиться. А чего переживать? Через пару недель он уже обо всём забудет, он ведь никогда не думает ни о чём слишком долго. О каких серьёзных чувствах вообще могла идти речь, если Трелони не узнал о нём самого главного? Пусть Трелони и не судил о людях по внешности, но доверялся любезности и обходительности с первого взгляда.       Трелони тяжело вздохнул, без сил повесив голову. И вздрогнул от неожиданности, когда ему на плечо легла тёплая рука Ливси. Трелони залился смущённым румянцем. Доктор не стал спрашивать, в чём дело, лишь вопросительно приподнял бровь.       — Простите меня, Ливси, — отозвался Трелони, предприняв попытку легко улыбнуться, — я задумался.       — О чём? — спросил Ливси.       Трелони снова угрюмо отвернулся.       — А мне, по-вашему, не о чем?       Лицо Ливси приобрело такое же удивлённое выражение, как в начале его посещения. Трелони снова стало стыдно. Он совсем не это хотел сказать, но, как обычно, подумал слишком плохо.       — Отнюдь, друг мой. — Доктор аккуратно перевёл руку с его плеча на локоть. — Я лишь хочу узнать, что вас тревожит.       — Да я знаю…       Трелони как смог мягко высвободил руку. Его не надо лечить — само пройдёт, это он точно знал.       — Мне пришло время повзрослеть, доктор, — сурово заключил он.       И снова отвернулся, поняв, что прозвучали его слова как очередная глупость. Сейчас он как никогда больше казался сам себе маленьким и незначительным — совсем как ребёнок, на душевные терзания которого ни его близкие, ни тем более мир в целом не обращали никакого внимания. Трелони тяжело опустился на незастеленную кровать, устало прижав ладони к лицу.       Но Ливси не стал смеяться. Сквозь пальцы Трелони видел, что он сначала понимающе кивнул, а затем как-то печально пожал плечами. Трелони вопросительно взглянул на него.       — Знаете, а ведь я всегда ценил в вас именно то, что в итоге привело нас к такому… — Он замялся на мгновение. — Привело нас на один корабль с шайкой разбойников. Да, как бы неожиданно это ни звучало, вы нравитесь мне именно таким, каким вы были, когда мы с вами познакомились, и какой вы есть сейчас. Поэтому я бы не хотел, чтобы вы снова оказались в ситуации, когда вам придётся изменить своему добродушию.       Трелони поражённо раскрыл рот, затем по его грубым щекам медленно разлился жар. Ливси говорил так, будто без каких-либо трудностей прочёл его мысли, будто детскую книжку (а спросил его самого исключительно из вежливости), да ещё и такие странные вещи! Трелони нравится ему? Он горько рассмеялся про себя. Что же, он теперь всех своих друзей будет подозревать в предательстве? Да, Трелони предали и Трелони теперь чувствовал себя последним идиотом, но значит ли это, что так было раньше хоть раз и обязательно случится в будущем?       Трелони поджал губы. Не случится, если он будет осторожен.       — Эта экспедиция стала мне уроком, Ливси, — глухо отозвался он. — Я уже изменился, нравится вам это или нет.       Он слегка сдвинулся к краю постели и кивнул Ливси, приглашая присесть рядом. Доктор опустился справа от него.       — Послушайте меня, Джон, — начал он так же серьёзно, глядя Трелони прямо в глаза. — Я знаю вас полжизни и без задней мысли могу заявить, что человек вы замечательно добрый, приветливый, заразительно весёлый и щедрый. Одна ошибка, какой бы дорогой она ни была, не означает, что вам нужно отказаться от всего этого в пользу осторожности. Внимательнее приглядываться не означает не доверять никому. — Он замолчал на секунду. — Понимаете меня?       Трелони бросил взгляд в окно на светлую ясную ночь. Перед глазами встали образы застывших в предсмертном безразличии лица Тома Редрута, Хантера и Джойса, окровавленная рубаха капитана Смоллетта и бархатный смех Сильвера, ещё неделю назад казавшийся дружелюбным и искренними. Трелони зажмурился, будто бы это могло помочь ему спрятаться.       Трелони вдруг понял, чем его нынешние чувства отличаются от печально окончившихся интересов прошлых лет. Сейчас у него болело не разбитое сердце, а скорее лёгкие, которые сжимало чувство вины и горький чёрный стыд. Он виноват в смерти своих самых близких друзей. И он круглый дурак, что позволил Долговязому Джону подобраться к себе так близко.       — Что касается Сильвера, — продолжил вдруг Ливси, будто снова забравшись ему в голову, — он, как заметил капитан, провёл нас всех.       — Но не так, как меня. — Это заключение разнеслось по каюте стуком судейского молотка.       Ливси замолчал. Комната погрузилась в пустую тишину, в которой не висело даже напряжение. Трелони не ждал никакого ободряющего ответа. Должно быть, не заслужил.       — Знаете… — продолжил вдруг доктор. — На мой взгляд, ваша дружба гораздо большее сокровище, чем всё золото Флинта, включая то, что мы оставили на острове.       Трелони поднял голову. Стал бы Ливси ему льстить? Доктор был одним из немногих, кто не стеснялся честно высказывать Трелони своё отношение. И единственным, к чьим словам Трелони прислушивался.       — Если вы действительно так считаете… — протянул он в ответ, — то пускай это ваше «сокровище» достанется честным людям.       Ливси ответил ему широкой улыбкой, и Трелони невольно улыбнулся тоже. Затем доктор встал и вернулся к письменному столу, на котором оставил принесённую им бутылку вина.       — Я подумал, это поможет вам расслабиться, — сказал он, доставая из небольшого шкафчика два бокала.       Трелони развёл руками.       — Вам лучше знать, доктор, — слабо усмехнулся он.       Разлив вино, Ливси вернулся на кровать.       — Раз уж вы спрашиваете про рогатый скот, по-моему, вы больше похожи на игривого козлика, — снова заговорил он.       Трелони замер с перекосившимся лицом, так и не донеся бокал до рта.       — Что вы делаете для того, чтобы даже такие слова звучали из ваших уст как комплимент! — воскликнул он и вдруг рассмеялся. Чисто, искренне и вслух.       Дуэт смеха смешался со звоном бокалов и, если прислушаться, тихим потрескиванием свечей.       А если прислушаться ещё внимательнее, у самой стены, за бортом напевали свою колыбельную бьющиеся о штевень волны.