Проклятое место

Первый от окна стол в приемной Резиденции давно пользовался среди штабных скверной репутацией. И пользовался, надо сказать, вполне заслуженно. На первый взгляд, местечко это было очень козырным: и в стороне и в людях вроде бы, уютно расположенное, стол с четырьмя полочками под документы… прямо около окошка… тепло, светло, мухи не кусают, воздух, опять-таки, свежий всегда… «Прямо проклятое какое-то место», — шептались чунины-канцеляристы, когда место у окна в очередной раз опустевало. Эбису крякал и ходил чернее тучи. Народ шептался и хихикал. Хокагэ рвал и метал! Текучка кадров за распроклятым столом поражала воображение! Только оформляли на работу очередную сопливую чуниночку-канцеляристочку — как привет, декрет! Нда… Залетали девы за первым столом от окна в ничем не примечательном штабном помещении — только в путь! Ветром им, что ли, там надувало? И ничего не помогало! Ни-че-го! Уж и следили в оба, чтоб никаких любовных флюидов джонины тут не распространяли. Регламент был суров до невозможности! Пять минут на сдачу-выдачу миссии. Дальше — коленом под зад. Всякие посторонние тары-бары в штабном помещении разводить запрещалось строго-настрого! Форму девушек-чунинов заказывали в Киригакуре, из акульей чешуи, чтоб наверняка ничего нигде не бугрилось и не топорщилось. Сажать на проклятое место пробовали и сопливых, и кривых, и косых, и хромых, и горбатых… Надо ли упоминать, что результат был во всех случаях одинаковым? Два заявления комплектом — о заключении брака и о предоставлении отпуска по беременности — ложились на стол хокагэ с завидной регулярностью. «Опять?!» — раздавался надсадный вопль старика и Эбису бежал в кабинет правителя с каплями корвалола. Когда об роковой стол-залеташку убилась даже непотопляемая репутация главного сердцееда Конохи, терпению Третьего настал наконец конец. Ширануи Генма вздумал зайти сдать отчет о миссии аккурат когда туда втиснули особым распоряжением хокагэ Анко Митараши. Уж на нее-то Сарутоби надеялся как на каменную гору. Мастерица клинка умела взглядом кунаи летящие останавливать, а не то что жучить на корню всякие любовные поползновения. Разохотиться на Митараши — это надо было еще умудриться. Всякий любовный трепет погасал в чреслах невоздержанных джонинских оболдуев под ледяным змеиным взглядом барышни, а интерес к пышному бюсту куноичи мгновенно делился на ноль, стоило этой самой куноичи раскрыть рот и обдать заинтересовавшегося тугой струей отборной брани. Но ничего не знающий о коварной засаде Ширануи беззаботно сиганул в окно штаба, чудом не свалившись прямо к Митараши в сиськи! За что и огреб по своей беззаботной башке целой стопой штабных журналов. И заодно попрощался со своей вольной волюшкой, когда через месяц Митараши предъявила ему заключение гинеколога. Ну, это уже было не смешно! После приема у себя в кабинете счастливой парочки хокагэ самолично приперся в штаб и долго с недоумением взирал на трогательно заваленный всякой канцелярской ерундой самый обычный штабной стол. — Коноха не резиновая, — будто желая убедить в своей правоте строптивое деревянное изделие, задумчиво проговорил Сарутоби. — Ты что ж творишь-то, деревяшка проклятая… Стол остался совершенно безучастен к инсинуациям первого лица деревни. Стол вроде как стол. А силу имел такую, что даже на решения хокагэ клал с прибором, будто вознамерившись единолично сломать печально поникшую кривую конохской рождаемости, устремив ее прямо в небеса, не сообразуясь ни с какими политическими и экономическими реалиями момента. Но и Хокагэ сдаваться не собирался. На то он был Хокагэ. — Парня сюда посади. — Велело Эбису настроившееся на борьбу до победного начальство. — Да смотри мне, чтоб парня, а не голубой, прости меня Аматерасу, берет какой-нибудь. Построже, эдак помордастее, ферштейн? Эбису кивнул. А что ему оставалось? Так за первым от окна столом и появился в свой час Ирука Умино. Все повеления хокагэ были исполнены в точности. Анкету кандидат имел безупречную, характер — нордический, ориентацию — правильную, всемерно руководством деревни одобряемую, морду лица, на всякий случай уж Эбису расстарался, покалеченную шрамом, да так, что издали было заметно даже. Словом, находка. Эбису гордился собой чрезвычайно, и от хокагэ удостоился одобрительного покашливания, когда старик приперся с инспекцией. — Ну вот, — прокряхтел Сарутоби, — другое дело! Ведь можете, если захотите… Эбису верноподданически козырнул. Он и сам был собой доволен. Парень оказался чистым золотом! Дело в его руках так и горело. Бумажки каждая находилась теперь на своем месте, где положено. Штабная документация разложилась по линеечке. Джонины враз все построились по струночке. Даже запущенные за время безурядицы, возникшей из-за несанкционированных беременностей личного состава, чунин привел в порядок! — Смотри мне, — каждый раз грозил Эбису Сарутоби, — чуть что — с тебя первого шкуру спущу. Но Ирука не давал никаких поводов подозревать неладное. Казалось, парень и родился-то только затем, чтоб служить всем и всему исключительно и всесторонне положительным примером. — А ты говорил — «место проклятое», — нашептывал Котецу на ухо Изумо. Изумо пожимал плечами, наблюдая, как лихо Ирука отчитывал за несданный вовремя отчет самого безалаберного и непрошибаемого джонина деревни. Какаши Хатаке стоял по стойке смирно, вытянув длинные ручищи вдоль корпуса и ошалело глядя единственным глазом на порозовевшего от гнева праведного Ируку, и на глазах прямо-таки преисполнялся пониманием и просветлением. Во всяком случае, отчеты от Хатаке с того дня ждать неделями больше не приходилось. Даже наоборот. Хатаке до того проникся, что приносил их прямо с утра, часто даже — аж вообще до открытия штаба. Сидел и ждал на дереве, когда прямой и строгий, Ирука, в строгом соответствии с расписанием, откроет двери. И даже на этом чудеса не заканчивались. Хатаке, видимо, испытывал перед своим куратором такой трепет, что частенько впридачу к отчету на стол чунину ложился еще какой-нибудь подарок с миссии, чтобы умилостивить грозного повелителя служебных бумаг и журналов. То кожаный ремешок для крепления куная из Киригакуре приносил, то бальзам-настойку на золотом песке из Суны — очень, дескать, хвалили от малокровия, хотя никаким малокровием Умино не страдал, и даже наоборот, только завидев в дверях или в окошке сутулую длинную фигуру, украшенную вздрюченными клочьями пепельных волос, краснел аки девственница при виде грозди бананов. О выкрутасах лучшего джонина деревни Эбису был вынужден доложить хокагэ. Сарутоби печально покачал старой головой и влепил Хатаке в нагрузку воспитательную работу по подготовке будущих шиноби из трех сопливых недорослей, чтоб все романтические потуги Хатаке нашли наконец выход в общественно одобряемой деятельности. И на глупости всякие времени и сил поменьше оставалось. Хатаке отбивался от оказанной чести с энергией утопающего матроса, но решение хокагэ на сей раз было тверже скалы хокагэ. Бедовую троицу Какаши пришлось взять под крылышко, на что горе-воспитатель не замедлил нажаловаться своему ненаглядному штабному куратору как на духу. И кто ж знал, что Ирука Умино обожает детишек? В его со всех сторон безупречной анкете об этом не было ни единого слова! Как бы там ни было, Ирука Умино с таким сочувствием отнесся к постигшему Какаши горю, что с готовностью бросился на амбразуру и устроился преподавать на полставки в академию! Подставив тем самым не знакомому с педагогикой джонину свое широкое дружеское плечо. — Это что же, он теперь его и в академии курировать будет? — пыхтел своей трубкой недовольный Сарутоби. Эбису пожимал плечами. Академия была уже не его епархия. И уж что там делали друг для друга оба ниндзя, как и кого они там воспитывали, кто и кого курировал и в чем — оставалось только догадываться. И надеяться, что все обойдется.

***

— Что?! Опять?! — неслось из кабинета Хокагэ. — Да вы обалдели, что ли?! Эбису, красный и ничего не понимающий, пронесся привычным маршрутом с каплями корвалола, прикидывая в уме, кто на этот раз? В кабинете первого лица обнаружилось само это лицо — красное и с выпученными от бешенства глазами, а также двое жмущихся к стенке ниндзя, в которых не сразу, но можно было узнать Какаши Хатаке и Ируку Умино. Белый как стенка, Умино тем не менее храбро прижимал к груди два заявления. Первое — об заключении брака с джонином Какаши Хатаке. Второе — об усыновлении Узумаки Наруто и Саске Учихи — двух подопечных щеглов Копирующего. Решение свое оба ниндзя дружно объясняли большой и светлой любовью… Друг к друг и к детям. Пойти нахрен отказывались категорически и вообще — настаивали… Корвалол на этот раз Эбису пришлось выпить самому. Потом он вернулся в штаб и долго-долго с опаской рассматривал ничем не примечательный штабной стол, первый от окна… — Что такое, Эбису-сан? — опасливо поинтересовались наконец Котзумы, когда лицо Эбису приняло зловещий багровый оттенок надвигающейся бури. — А ну, вынести эту пакость отсюда! — кратко скомандовал начштаба. И проклятый стол живо очутился в подсобке, закиданный, для верности, всяким архивным хламом. — Давно пора было… — мстительно еще высказался напоследок Эбису. И вышел, запнувшись о порог.

***

Кто скажет теперь, было ли место и вправду проклятым? И не потому ли теперь в нашем мире так много стало бесполезной бумажной шелухи и так мало, так мало любви?