Le grand amour

      Хенджин кидает Феликса на кровать и опускается рядом, прогибая матрас коленями. Ухватив одной рукой за его щиколотки, задирает ноги к своему плечу и вбивает бедрами в бедра, давая наглядно прочувствовать всю мощь нетерпеливого возбуждения. Плотная ткань брюк, разделяющих их тесный контакт, никак не может скрыть внушительные габариты требующей к воссоединению плоти. Колом стоящий член нагло упирается Феликсу между ягодиц, выказывая жгучее желание овладеть им всецело, заставляя сердце неугомонно стучать, ломясь в ребра. Енбоку это лишь чертовски нравится, до головокружительной истомы, бессилием проникающей под кожу, когда его мужчина напропалую заявляет о своих похотливых намерениях. Не церемонится, показывая, как ждал этого весь день, как мечтал лишь о нем одном.       Опустив ноги на кровать, Хенджин над ним нависает. Разводит руки, перехватывая тонкие запястья пальцами и впечатывая в простынь по обе стороны от головы. Наклоняется к изящно выгнувшейся шее, жадно требующей к себе особого внимания, и покрывает неторопливыми влажными поцелуями, вдыхая цветочно-фужерный аромат парфюма. Он выцеловывает опьяняюще, нежно мажет по разгорающейся коже мягкими губами, сладостно впитывая в себя пульсацию сонных артерий. Скользит горячей ладонью по груди, подцепляя пальцами через шелк бусинки затвердевших сосков, пылко чувствуя, как под ребрами трепетно стучит родное сердце.       Енбок лихорадочно вздрагивает, — обжигающее дыхание резко скользнуло по скуле к виску, полумесяцем нарисовав румянец на чувствительной коже. Подставляясь ласкам любви, он грациозно выгибается, находя чужие пальцы, переплетая их со своими и чувствуя тепло, в котором до дичайшего умопомрачения бесследно теряется, до осыпающихся искрами огней под закрытыми веками.       Возбуждение уже давно накрыло с головой. Потопивши. Томно выдохнув, заторможенно взмахнув ресницами, Феликс ловит укатывающимися вдаль зрачками темный взгляд напротив, одурманенный нескрываемым желанием тесной близости. Хенджин над ним склоняется, распускает одну руку из их замка и большим пальцем обводит выразительный контур его острого подбородка. Оглаживает пылающую щеку с румянцем, нежно ведя вниз по медовой шее, добираясь и касаясь костяшками выступающих ключиц.       Никак не налюбуется своим сокровищем.       За окном идет неторопливый дождь, монотонно стуча по крыше и подоконникам. Осенний ветер порывистым дуновением изредка проникает через приоткрытую балконную дверь, впуская за собой живительную прохладу. Колыхая полупрозрачные тюли цвета полуночного синего, он вольно бродит, заставляет огни расставленных по комнате свечей хаотично трепетать, разбрасывая беспокойные тени по стенам. В аромат сочных яблок, исходящий от зажженных благовоний, вплетается кристальная свежесть дождя, разряжая стремительно накаляющийся воздух, повисая дурманящим флером под лепным потолком. В комнате царит уютный полумрак. Романтическому антуражу придает особую изюминку переливчатый свет от мерцающих огней Эйфелевой башни, рассыпаясь сверкающим золотом по кровавому шелку постели и двум возлюбленным, ласкающим друг друга.       На барной стойке тканевые салфетки с использованными вилками и ножами, неубранные пустые тарелки, где двумя часами ранее стыли пряные стейки из ягненка. На журнальном столике открытая бутылка Chateau Latour 1996 года и два бокала недопитого красного сухого с отпечатками исцелованных губ. На полу, возле старого пустого камина, мраморная пепельница и открытая пачка сигарет, оставленная рядом. Там же, неподалеку, стоят фарфоровая этажерка с крупными гроздьями винограда и разрезанными манго, расписная менажница с кубиками сыра, ягодами и орехами. На спинке гобеленового кресла висит черный пиджак с шелково-кожаными лацканами и брошью «YSL», рядом небрежно брошена кожаная куртка от именитого кутюрье, а возле самой кровати, в мягком высоком ворсе ковра, утонули телефоны с многочисленными пропущенными от родственников и друзей.       — Ton cœur me garde prisonnier, — томно шепчет Феликс на французском, первым нарушив идиллию бархатистого безмолвия и стучащего дождя, ласково приложив ладонь к щеке любви всей его жизни. — J'ai pensé à toi toute la journée.       По мягким чертам умиротворенного лица Хенджина блуждают теплые тени от трепещущих огоньков, теряясь где-то на дне его глубоких темных глаз. На полных, чувственных губах заиграла самая искренняя улыбка. Немного смущенная, но от того более пленительная. При виде ее Енбок впадает в самозабвение, готовый любоваться этим вечность, отдавая всего себя лишь ему одному, и совершенно неспособный сдержаться, чтобы не дотронуться до побуждающей к прикосновениям мякоти самых желанных губ.       — J’aime votre sourire, — он проводит подушечками пальцев по изученным, от и до, чертам, как в первый раз, и одаривает лучезарной улыбкой в ответ, мысленно обнимая его душу всей своей душой, распростертой навстречу их большой, уединенной от мира любви.       — T'es tellement drôle, — игриво отвечает Хенджин, отодвигается от родного лица с отпечатком легкого опьянения алкоголем, но сильного любовью, и садится между его ног, упираясь коленями в матрас. Не разрывая зрительного контакта, он опускает горячую ладонь на вздымающуюся грудь и ласковым поглаживанием ведет по животу к паху. Тело Енбока волнительным прикосновениям отвечает будоражащей электризацией и приятными судорогами. От низкого, одурманивающего голоса, пошло нашептывающего его имя в полумраке, оно будто и вовсе проваливается сквозь кровать. Когда чужая ладонь ожидаемо накрывает пах, тело неожидаемо охватывает многократная наисильнейшая дрожь, искристым током отправляемая по нервам. Зажмурившись, Феликс глухо стонет и слышит сквозь стон довольный смешок, тут же сменяемый тяжелым выдохом через нос с томным тягучим мычанием.       — Cette chemise te va très bien, — звучит с оттенком коварной мечтательности. Длинные пальцы принимаются медленно расстегивать пуговицы на рубашке, совершенно не торопясь, растягивая момент удовольствия пылкой реакцией.       — Избавься от нее поскорее, не могу больше терпеть! — Енбок задыхается, как лихорадкой загнанный в угол сознания, хочет снизить алкогольный градус, но Хенджин его лишь накаляет, коротко ухмыльнувшись грозной просьбе и хрипло произнося:       — Как ты сегодня хочешь? Мне оттрахать тебя грубо или нежно, м-м? — ловко подцепив последнюю пуговицу, без особого труда ее высвободив, он ведет указательным пальцем вверх, намеренно распаляя. Играется по плоскому, импульсивно вздрагивающему от затейливых касаний животу, заставляя шелковую ткань рубашки скользить по ребрам, открывая полный обзор на прекрасное. Прикоснуться к разгоряченной коже ненасытными губами воспламеняется кровавым пожаром безутешной жажды. Бешеный пульс хлестко бьет по вискам, отдавая точно от паха, где под ширинкой разразилось чудовищное полыхание, потянула мучительная тяжесть, изнывая и требуя сексуального утешения немедленно.       Хенджин хочет неистово взять от любимого тела все, вдоволь насытиться и подарить им двоим незабываемое мгновение, что охватит сумасшедшим жаром и позволит сгореть вместе. Смотря на свое сокровище, он готов отказаться от всего: от славы, от богатства, от прежней жизни, деля вселенную лишь с ним. Его Феликс — его плоть и кровь — воплощение уму неподвластного сочетания простоты и изящества, с нечеловеческим притяжением, заманивающим в невозвратный плен его жадное к нему сердце, каждый раз с невообразимыми новыми силами. Хенджин готов расцеловать каждый сантиметр распаленного тела, и, не видя смысла бороться с взывающей к близости потребностью, припадает к тонкой шее, нежными поцелуями-засосами двигаясь к острым ключицам.       — С любовью, милый, — жмурит глаза Феликс, до прытко разлетевшихся от огней комнаты искр, жадно хватаясь за раскаленный воздух губами. Под закрытыми веками образ любимого человека никуда не исчезает, только пуще будоражит каждую клеточку тела, неожиданными прикосновениями доводя до ослепляющего безумия. — Мы же в Париже, — тяжело выдыхает, дрожа от упоительных поцелуев, — здесь воздух насквозь пропитан ею. Хочу дышать им с тобой, и тобой.       Енбок находит силы, чтобы открыть глаза и помочь избавиться от мешающейся им рубашки, дрожащими пальцами небрежно отодвинув шелк в стороны и немного оголив свои плечи. Но не находит сил приподняться даже на локтях, хватаясь за предплечья Хенджина, как за единственное спасение. Тот его подхватывает за талию, бережно подтягивает к себе, не упуская возможности отпечатать жадный поцелуй на полуобнаженном плече. В бессилии Енбок закатывает глаза, предусмотрительно упирается подбородком о его ключицу, ведя носом за ухом и пошло нашептывая: — И на какое-то время я хочу взять бразды правления. Позволишь, любовь моя?       — Позволю, — стянув с точеных плеч шелк, освободив полностью руки, спокойно отвечает Хенджин. Не отрываясь от любования опьяненным любовью избранником жизни, бросает вещь на пол. Обводит поволокой затуманенным взглядом оставленные им прошлой ночью засосы на выступающих ключицах, ощущая, как голову кружит сильнее прежнего. Он смотрит на его выразительные губы, испытывая себя, когда медлит с тем, чтобы в них впиться. И проигрывает, так и не получая своего.       — Сегодня ты сама душка, — кокетливо хохотнув, Феликс вальяжно опускается обратно на простынь, подтянув к себе подушки и устроившись поудобнее. Он тянет носом аромат сочных яблок, опутанный парфюмом любимого мужчины и дождевой свежестью, сумасшедшей смесью обволакивающий так нежно, будто тело парит в невесомости, расщепляясь на атомы. Будь на то его воля, он бы весь впитался в Хенджина, растворившись в нем безоглядно с родным именем на устах.       — Может, включим французские песни на фоне? — предлагает увлеченный романтической атмосферой Хенджин, игриво вскинув брови. — Для полного антуража.       — Это будет мешать нам… — Енбок тяжело сглатывает и с замиранием сердца взирает, становясь наблюдателем предстающего перед собой вида, когда Хенджин начинает раздеваться, — слышать… друг друга, — закусывая губу и плотоядно провожая каждое движение, он пристально следит, как тот развязывает галстук, освобождает пуговицы на белоснежной рубашке, наконец избавляясь от нее.       Феликс мученически кривит губы, протяжно выдыхая носом воздух из пекущихся легких. Накаченные мышцы его восхитительного возлюбленного соблазняюще перекатываются под смуглой кожей груди и плеч, вынуждая нетерпеливо коснуться ладонью рельефного торса и тут же вздрогнуть, как от тока.       — Дико хочу намазать тебя сливками и вылизать, но я уже весь горю. Поторопись, пожалуйста, mon cher.       — Tu as de très beaux yeux, mon ange, — опьянено посмеивается Хенджин, умышленно дразня и изучая каждую черту хмурящегося личика напротив, обрастающего негодующим возмущением.       Ему это нравится. До неуемной колкости на кончиках пальцев, как бы невзначай скользнувших по ширинке Енбока, нравится. Он торопиться не намерен, нарочито медленно расстегивает его ремень, хищнически поглядывая ему в глаза и коварно ухмыляясь. С брюками также не торопится, аккуратно высвобождая стройные ноги, не отказывая себе в ласковых поглаживаниях ладонью, пускающей разряды по чувствительным участкам.       — Есть надо медленно и с удовольствием, — Хенджин лукаво щурится, оставляет кроткие поцелуи на худых коленках, не разрывая зрительного контакта и на себя перенимая все безумство, бурлящее под кожей погибающего от его рук. Кого испытывает сильнее: себя или любимого, он осмыслить не способен, ровным счетом, как и то, что до ломки в костях желает им овладеть, но лишь растягивает прелюдию.       — Va te faire voir, — низко постанывая, шутливо негодует Феликс и легонько толкает его в грудь ступней, стоило тому стянуть с него последнюю штанину. Хенджин ловко перехватывает ногу за тонкую щиколотку, в качестве наказания больно кусает за лодыжку, слыша ожидаемый звонкий вскрик, а затем горячо обцеловывает. Ведет мягкими губами вниз, двигаясь по внутренней стороне бедра, вырывая уже довольные мычания.       — Ты испытываешь меня, — трепыхается как в бреду Енбок и утомленно откидывает голову на подушку. По алому шелку рассыпаются каштановые пряди, на пылающем малиновым румянцем лице расцветает блаженная улыбка, вырастая из истоков неземного удовольствия. Градус в крови повышается даже без алкогольной подпитки, и ему кажется, что каждое новое касание любви всей его жизни распустится бутонами огня, доведет кровь до кипения, до безумной взрывоопасной смеси, что перезарядит сердце, всколыхнет каждую частицу души, одарив самым незабываемым ощущением.       — Ты же не хочешь остаться с новыми синяками и укусами? — Хенджин вопросом вырывает его из розового тумана забвения, понижает тон до хриплого полушепота, начиная избавляться от собственных брюк, звеня пряжкой ремня. — Когда трахая тебя, я все так же, неизменно, мечтаю трахнуть тебя. Когда касаясь твоей безупречной кожи, по-прежнему мечтаю коснуться тебя. Когда целуя твои нетерпеливые губы, неустанно мечтаю поцеловать тебя.       — Сейчас я просто хочу тебя, хочу s’envoyer en l’air, — вкупе с услышанным от любимого мужчины пошлые французские фразочки Феликса еще сильнее возбуждают, член уже весь истекает, пачкая белье предэякулятом. Но даже при таких обстоятельствах Енбок намерен отомстить и продолжить играть на нервах обманчиво непоколебимого возлюбленного, в конце наградив себя его сладострастными стонами. Баш на баш.       — Хочу с тобой проникновенно.       — Продолжай, мое сердце, — обманчиво хладнокровным шепотом приказывает Хенджин, пока его длинные пальцы подбираются к резинке на нижнем белье, стягивают вниз по мгновенно покрывшимся мурашками ногам и избавляются небрежно. Феликс коварно покорен, умышлено тягуче и предельно эротично продолжает шептать манящими губами, по которым искусительно скользнул языком:       — Grimper aux rideaux, — теперь он предстал перед ним полностью обнаженным. Разгоряченным, распластанным на шелковой, переливающейся кровавыми волнами простыне и готовым принять его в себя. — Faire une partie de jambes en l’air, — твердит предельно пошло и грязно, вынуждая Хенджина грозно зарычать и поторопиться, добровольно стирая грани бывалого контроля.       — Faire des pirouettes sur le nombril, — Феликс нахально выстанывает каждую букву с улыбкой, обнажающей верхний ряд зубов, аппетитно оттягивает им нижнюю губу и злорадно щурится.       У Хенджина сносит голову: тормоза, возгоревшись от чертовски соблазнительного голоса и такого вида, отказали окончательно. Затуманенный разум неистово требует вгрызться в алчные, напрашивающиеся губы и пройтись языком по ровному зубному ряду, но он больше не может терпеть. Поспешно избавившись от последней вещи на себе, забирает с прикроватной тумбы смазку, раздвигает ноги Енбока коленом, устраивается между ними поудобнее и опускает ладонь тому на бедро, скользя и впиваясь пальцами в мякоть ягодицы, а затем звонко по ней шлепая.       — Trinquer du nombril! — с самодовольной ухмылкой Феликс громко взвыл, нисколько не пожалев о намеренном содеянном. Аккурат над темной глубиной топящей, извращающей похоти он слышит, как из тюбика с хлюпаньем выдавливается гель. И тонет в немощности ожидания.       Хенджин выливает смазку на свой эрегированный член, уже давно изнывшийся от жуткого возбуждения, и растирает по длине ствола, задыхаясь от вида такого, вызывающего самые бесстыдные желания Феликса, что дышит также тяжело, с трудом отлепив остервенелый взгляд от его паха и потуплено впившись ему в глаза. Зазывно скуля и елозя ягодицами по багряному скользящему шелку, смотрит в родные глаза, которые сейчас не узнать, в которых ненасытная жажда овладеть только им, выпотрошив вместе с телом и душу.       Но Хенджин сегодня не позволит себе выпустить демонов наружу, потому что Париж. Коварный Енбок готов пользоваться этим до конца, издевательски изводя, играя на прощальных струнах невозмутимости. Как искусный жнец с поражающей легкостью пожинает самообладание, заставляя забывать о границах вдрызг. Вобрав полной грудью воздух, он распахивает губы:       — Amener Prosper au cirque, — рвано выдыхает коронное-похоронное, ударившее адресату под дых, и невинно заламывает брови, лукаво улыбаясь с плещущимися чертями на дне расширенных зрачков.       — Пиздец тебе, любовь моя, — рычит Хенджин, рывком притягивая к себе за ягодицы, тут же упершись истекающей от перевозбуждения головкой члена ему в колечко мышц. — Предупреждаю: не скули в мольбе, когда я сорвусь, впечатаю тебя в простыни и зверски выебу. Твои последние слова?       — От тебя, жизнь моя, и пулю словить нестрашно, — нарочито тонким голоском выстанывает Феликс, изображая ангельскую невинность. Хенджин, выругавшись сквозь стиснутые зубы, сжимает одной рукой его бедро, желая предельно грубо, но делая старательно нежно, пока другой придерживает член, проталкивая головку в кольцо мышц, и тут же одним толчком вторгается внутрь, во всю длину, встречая привычную узость сдавливающих стенок.       Енбок зашипел с глухим стоном, ощутив, как между ягодиц запылал острый жар, и тут же дернулся, когда член вышел и проделал то же самое, но под другим углом, надавив на простату.       — Câlisse!       Феликс закрывает глаза и выгибается навстречу, превозмогая легкое жжение. Расслабляется, позволяя входить в себя глубже, давая полную свободу действий Хенджину, который, невзирая на всю жажду сорваться, очень осторожен, медленно проникает внутрь и также медленно выходит, пока центр всех его аморальных мыслей, тяжело дыша и выстанывая несвязную речь, привыкает. Енбок скрещивает лодыжки на волнообразно изгибающейся пояснице и вцепляется пальцами в широкие плечи, ногтями полосуя те до розовых отметин.       — Je t’aime, mon amour, mon cœur. — Трепетно молвит Енбок, его французский звучит сексуально, пленяюще, страстно, и он — коварный обольститель — знает, как его пылкий возлюбленный сходит от этого с ума. Знает и мечтательно обводит каждую черту покрывшегося испариной лица томными, полуоткрытыми глазами, в которых вся нежность и любовь граничат с обуревающим вожделением. Феликс не глядя находит чужую руку, опирающуюся о матрас и, ловко скользнув, пропускает под нее свою.       — Moi aussi, je t’aime, mon bébé. — Хенджин азартно ухмыляется и совершает резкий толчок, от которого Енбок сжимает их пальцы, переплетая в замок и впиваясь ногтями в тыльную сторону чужой ладони. Низко и тягуче покрикивает, одолеваемый всплеском всеобъемлющего экстаза, который доставляет каждое скольжение члена внутри себя.       На соседей ему совершенно вульгарное m’en fous.       — Je t’aime à un point que tu ne peux imaginer. Follement, désespérément, intensément, tendrement, à la folie, — возмутительно неприлично выстанывает каждое слово под каждый резкий глубокий толчок, когда его мужчина звереет, сердито сводит брови к переносице, насквозь пронзая убийственным взглядом и прерывисто дыша приоткрытым ртом. Словно вот-вот сорвется, но всеми силами пытается вернуть утраченный контроль. С любовью всей его жизни никакой элитный алкоголь не сравнится, никакой из ныне существующих наркотиков, никакая искусственно созданная эйфория.       Феликс беспощаден. Начинает требовательно просить еще: глубже, ближе, горячее, похотливее, и Хенджин двигается быстрее, но не настолько грубо и размашисто, как к этому привык он. Все-таки сегодня они занимаются любовью в Париже.       Хенджину удается подчинить себя контролю, посадить свою страсть на цепь.       — Dans les murmures du vent, c’est ta voix que j’entends et chaque goutte de pluie m’annonce ton amour, — любовно шепчет он, не сводя опьяненного взгляда с возлюбленного, изведенного сластолюбивой ненасытностью и желанием запредельной тесноты.       Образ такого Феликса отпечатался у него на сетчатке намертво.       — Ты жаждешь моих слез? Знаешь же, как твои слова действуют на меня, — глаза Енбока заблестели, насколько бы старательно он не пытался проморгать скапливающуюся влагу, длинные ресницы стремительно сыреют, а уголки поджатых губ нервно подрагивают, выдавая его проникновенность моментом всецело. Он счастлив по-настоящему, доподлинно счастлив, что безгранично любим и бесконечно любит. И это глубочайшее осознание не описать ни одним языком в мире, оно искрится за грудиной, тянется к своему источнику, чтобы сообщить самое сокровенное: — Любовь моя.       — Ты мое все, — звучит так трепетно, искренне и желанно самое необходимое сейчас с уст любимого человека, — tu brilles comme une étoile dans le ciel.       — Ах, Хенджин, mon cœur t'appartiendra pour toujours.       Внутри все пылает, трескучими искрами оседает. В одурманивающем бреду Енбок не скуп на пошлые словечки, не скуп на крики и стоны, не скуп на касания, отдаваясь Хенджину целиком и полностью, позволяя забирать всего себя без остатка. Он подцепляет пальцем короткую цепочку вокруг его широкой шеи, путает в ней остальные пальцы — играется, сам не осмысляя, что делает. Оглаживает выступившие вены и за плечи притягивает к себе, уткнувшись носом ему в ключицу и вздрагивая от каждого приносящего удовольствие толчка. Голова идет кругом, сознание вихрем бродит где-то по дорожкам новых ощущений, хотя, казалось бы, с Хенджином они четыре года вместе, но он продолжает чувствовать чрезвычайно остро, продолжает ловить каждый рваный выдох, продолжает двигаться навстречу, не помышляя уставать и сам насаживаясь на всю длину члена. Заглядывает в карие глаза с помутненным похотью блеском, что в полумраке бездонными и черными кажутся. Плотно сжимает губы от обуревающего чувства взрывоопасной смеси, несущейся по венам стремительно, и вынужденно прикрывает веки, под которыми густым туманом стелется чудовищное противоречие: безграничная зависть самому себе и осознание, что даже так ему чертовски мало Хенджина.       Подавшись немного вперед, Феликс накрывает его лицо своими ладонями и сливается в поцелуе, ища то самое — гармоничное уединение, которое прокормит внутренних чертей, но Хенджин резко отстраняется, срывая со сладких губ протяжный полустон разочарования, закидывает худые ноги себе на плечи и проникает глубже, вынуждая умалишенного в данные секунды Енбока метаться руками по простыне, сжимая вместе с алой тканью кулаки. Хенджин распаленный, но не торопливый, его выдохи взгромождаются на влажную кожу горячим дыханием. Изредка проскальзывающие низкие стоны тягуче и сладостно пускают безудержный поток мурашек по спине Феликса, что сильнее выгибается, от внутренней ломки натягиваясь как струна, никогда раньше не подозревая, что может быть настолько пластичным. Отпечатывающийся на его колене поцелуй вынуждает истошно прошипеть: «Mince! Я так кончу сейчас».       — Позволь теперь мне, — просительно взывает он и легонько толкает Хенджина в грудь, садясь на его крепкие бедра и победно наклоняясь, чтобы забрать свое по праву, втянуть в требовательный поцелуй.       Теперь-то он никуда от него не денется.       Феликс его целует жадно, проникает языком в рот, ощущая себя самым нужным и любимым на всем белом свете, потому что Хенджин отвечает ему пылко, зарывается в копну густых каштановых волос и с рыком сжимает в кулак, когда его больно кусают за нижнюю губу и насаживаются на его член. У Феликса пуще кружится голова, внезапно он даже жалеет, что дьявольски распалил своего мужчину. На секунду хочет отпрянуть, чтобы глотнуть свежего воздуха, а потом вернуться к губам с новыми силами. Однако ему не позволяют, заставляя делить один воздух на двоих. Губы Хенджина мягкие и пленительные, но властные и требовательные, — делают ощущения еще ярче и острее. Все напряжение дня, в течение которого Енбок думал лишь о том, как будет глухо стонать, изводясь от жарких толчков, находит выход с каждым прикосновением жадных губ, бесследно растворяясь в даруемых ощущениях. Он тонет в сумасшествии, притворно нежном и утешительном, притягивает Хенджина ближе к себе, чтобы ощутить чужой бешеный пульс, прикипеть влажной кожей к его и освободиться вместе.       Протяжное мычание растекается по комнате, вплетаясь в аромат сочных яблок и раскрывшегося, несколько иначе, парфюма на взмокшей коже безостановочно целующихся любовников. Губы обманчиво ласково истерзаны, челюсти устают, язык немеет. Они самозабвенно и давно уже свернули с французской тропы. Наконец Хенджин разрешает, и Енбок отстраняется, аккурат выныривая из плавящих глубин нещадной казни и начиная жадно вбирать в легкие кислород, а отдышавшись, зализывать на губах маленькие ранки, чуточку кровоточащие и солоноватые на вкус.       — Париж, mon grand, — напоминает игриво Феликс, шутливо грозя указательным пальцем. Отстраняясь, он скользит им по твердой линии пресса и начинает плавно двигаться на члене вверх-вниз.       — Париж, верно, — сквозь тяжелый выдох усмехается Хенджин и опускает руки на его упругие ягодицы. Мнет их, впиваясь пальцами, разводя и периодически награждая звонкими шлепками.       Енбок прикрывает закатывающиеся глаза и шумно выдыхает с гортанным стоном, откинув голову назад, ловя неистовый кайф от каждого скольжения члена по уязвимому местечку и в дрожь бросающих прикосновений по ягодицам, по его особо чувствительным изгибам. Хенджин любуется скатывающимися дорожками пота по его груди, переливающимися в блеске от свечей и огней Эйфелевой башни, рельефами его стройного тела, подчеркиваемыми полумрачными тенями. Любуется его прекрасной шеей, его отточенным подбородком, приоткрытыми в блаженстве губами, не перестающими шептать единственное имя с обессиленным безумием: «Хенджин, mon trésor».       — Ты и только ты сводишь меня с ума, — отвечает ему Хенджин, пронизывающе попадая точно в центр его зудящей жажды, от которой внутри будто лава вскипает, стремясь извергнуться наружу. От этих слов по накаленному телу Енбока бежит электризующаяся дрожь, он садится на член, наполнив себя до его основания и простонав во всю глотку.       Сил не остается.       Хенджин приподнимается на подушки и бережно подтягивает его за собой. Тот бессильно опускает руки ему на плечи и смотрит в глаза рассредоточенным, блуждающим по тропам блаженного состояния взглядом, задыхаясь в рваных вздохах. Старательно продолжает двигаться на члене, импульсивно трепыхаясь и елозя по крепким бедрам ягодицами. Хенджин вливается в его такт и берет его член в руку, начиная водить по возбужденной плоти, оглаживая головку и впитывая в себя обсценные ругательства с завопивших губ напротив. Пронзительно стимулируя рукой и вбиваясь в его нутро, подводит Енбока к сладострастному пику.       Истома жарким волнением несется по раскаленным нервам, охватывая огненной цепочкой мышцы. Им двоим бесконечно и безгранично. Они находят друг друга губами, погружаются в их уеденный мир, который бурным оргазмом охватывает с головой. Феликс, не разрывая поцелуя, с низким криком изливается на руку, упорно не прекращающую сладкую пытку, а Хенджин, больше неподвластный контролировать ситуацию, кончает ему внутрь. Тела содрогаются от эйфории, мягко окутавшей и отправившей их в дали всепоглощающего тягучего скитания. Хенджин мокрым лбом упирается в его, губами и лицом слегка отстранившись, позволяет им насытиться кислородом.       Енбок еще некоторое время томно мычит, борясь с безмерно настигнутым головокружением, опускает руки ему на грудь, скользя потерянно пальцами по влажной коже, и хрипло посмеивается с сорванным от громких криков голосом:       — Tremper le biscuit?       Хенджин с усмешкой откидывается на изголовье кровати, возложив руки по обе стороны от себя. На свое любовное сокровище никак не насмотрится, любуется им, приводя собственное учащенное дыхание в норму. Енбок уставший, размякший, с опухшими от его поцелуев губами и утомленно прикрытии веками с трепещущими ресницами. На исцелованной шее и ключицах свежие розоватые следы и вчерашние космические засосы. В преодолевших головокружение глазах, распахнувшихся бездонными омутами с тонкими кольцами карих радужек, довольный блеск, а в самих зрачках непотухающие игривые огоньки. Он то и дело нервно вздрагивает, ищет опору и получает ее, когда Хенджин вновь приближается, притягивая к себе, заботливо убирая влажные пряди со лба любви всей его жизни. Трепетно целует взмокшие виски, точеные скулы, мажет по мягким губам и ободряюще покусывает за маленький нос. Слегка улыбается, отвечая встречным вопросом:       — А в Австралии как будем любовью заниматься?       Пресыщенный сексуальными ласками Феликс, превозмогая одолевающую усталость, в ответ коварно ухмыляется. Нежно льнет к нему, трется носом о его подбородок, стуча ноготком по влажной груди, в месте, где прытко стучит родное сердце.       И отнюдь не пресыщено выдает:       — Мы будем трахаться, как Динго.