Ти

— Адам, я могу стать твоей Евой! «Евой», ага. Мимолётным, но намётанным взглядом выцепляю из первого ряда верзилу весом стоунов в двадцать. На вид прямиком из секс-шопа: кожаные штанишки в облипку, кожаная фуражка типа «мама я коп», замысловатые переплетения ремешков, забитых заклёпками, на бугрящейся мощной груди. Перевитая канатами вен рука тянется к моим «невидимым» плавкам. Неожиданно ловко заправляет за резинку купюру с портретом мордатого мужика с волосами до плеч. Бенджамин Франклин. А кожаный дяденька вполне себе жировой. Сто баксов за «посмотреть» — это вам не двадцатки от завсегдатаев. Но меня не привлекают громилы. Перекачанные, неестественные, будто под кожу пластик загнали. К тому же я не продаюсь. Просто танцую. — Прости, сладкий, но сегодня я занят, — снисхожу до ответа, хотя бы в благодарность за сотню. Перемазанная неумелым макияжем физиономия отвергнутого качка по-детски собирается в грустную моську. Плевать. — Адам! Адам! — захлёбывается пошлым восторгом толпа. Лес рук вздымается над всей этой потной возбудившейся массой в попытке поймать в полёте надкушенное мною блестящее красное яблоко. Миг — и они уже готовы подраться за жалкий огрызок. Я — Адам. Обольстительный как первородный грех, и такой же порочный. Слова не мои, это наш босс сказанул. Ему виднее, наверное, всё-таки опытный человек. Вот и грешу вечерами на сцене самого дорогого гей-клуба в Лос-Анджелесе. Танцую в «костюме Адама» — сливающиеся с кожей плавки, кокетливо прикрытые спереди «фиговым листком» да густая черная подводка на веках — вот и вся моя экипировка. Но «изюминка» вовсе не в танце — трясти задницей и извиваться змеёй может практически каждый, хотя и в этом я лучший. Я делаю то, что не умеет ни один стриптизёр в этом прогнившем до основания городе — довожу до экстаза толпу, вытворяя с яблоком простые движения ртом. Я суперстар, гвоздь программы, порно-гуру и чистый секс. Это тоже босс говорит. А толпа подтверждает. В борьбе за огрызок побеждает пластиковый качок. Ну хоть не зря сотню долларов выкинул. Всё же осталась на свете хоть какая-то справедливость. В гримёрке накурено и уютно. Уютное кресло у зеркала, уютный махровый халат, уютные мягкие тапочки. Так и жил бы здесь, если бы разгорячённые фанаты в дверь не ломились. Просачиваются же, заразы, до «закулисья», нюхом, что ли, чуют, где моё логово. Завтра пойду и куплю себе ствол. Небезопасно становится. — Джон! — выкрик с порога режет и без того напряжённые нервы. Тим, будь он неладен, как всегда «вовремя». — Не называй меня здесь этим именем! — цыкаю я, и Тим виновато сжимается: — Прости. Но у тебя, кажется, неприятности. — Что там ещё? — выдыхаю устало. Ну ни секунды покоя. Я ещё даже не отдышался, а тут неприятности. — Тебя какой-то тип ищет. Огромный, весь в коже, — тараторит Тим, слегка запинаясь. В памяти всплывает образ неудачливого поклонника. Похоже, слово «нет» до таких не доходит. Говорю же, у качков в голове сплошной вакуум. — А, этот. Отшил я его. Мой ответ отражается искренней радостью на лице Тима. Ещё бы. После нескольких перепихонов «по дружбе» это наивное создание нарисовало себе неземную любовь с перспективами. Вот и ревнует, хоть я и никогда не давал ему повода для надежды. Мы друзья со школьной скамьи, а теперь ещё и «коллеги», и Тим мне по-своему дорог, да и в сексе у нас полная совместимость. Иногда мне его даже жаль: влюбиться в эгоистичную мразь вроде меня — так себе удовольствие. — Какой ты у меня неприступный, — мурлычет, как сытый кот, и зарывается пальцами в мои длинные, влажные от испарины волосы. Тим пахнет потом и сценическим гримом. Танцует под псевдонимом «Аслан» — наш босс определённо нарниец — и в образе того самого благородного льва. Дикий, залитый лаком начёс на огненной шевелюре, жёлтые линзы, похороненные под слоем штукатурки веснушки и леопардовые не по теме микро-трусы. Леопардовые потому, что босс говорит: сексуально. А ему можно верить, он профи. Мужики от «Аслана» визжат и текут — у Тима реально есть на что посмотреть и за что подержаться. Пальцы «бойфренда» продолжают терзать мои многострадальные волосы, словно ненароком задевая шею и заползая под воротник. Только не это. Только не сейчас и не здесь. — Будь другом, притащи газировки, — выдавливаю улыбку. Тим радостно уносится за шипучкой. Бедняга. Надо сегодня же с ним порвать. Переживёт как-нибудь. Эх, в душ бы скорее, а то трудовой пот это вам не «Одержимость» от Кельвина Кляйна, или что там сейчас популярно. — Дж… Адам! — вновь доносится от двери. — Что ты опять натворил? Тебя и коп теперь ищет! А вот это уже серьёзно. За махинации с переводом счетов наказание уголовное, это не то, что в детстве потрошить банкоматы. С электронно-вычислительной техникой я на «ты», вот и провернул одно дельце. И похоже, что наследил. Упаковаться в драные джинсы, чёрную майку и клетчатую рубашку мне удаётся не сразу: руки-ноги не хотят попадать куда надо. А чёртовы кеды не хотят шнуроваться. Если не заметут, выкину подлую обувь на свалку и куплю что-нибудь на «липучках». — Где он? — спрашиваю у Тима. Тот тычет большим пальцем за спину: — В главном зале. Спрашивает Джона Коннора. Кажется, мой шанс на побег не такой уж и слабый: Джона Коннора здесь не знает никто, кроме Тима и кадровика (он же босс). Для всех я Адам. Вряд ли у копа есть моё фото — в зрелом возрасте я не привлекался в полицию, а родственников у меня не осталось. Значит, делаем ноги. Чтобы свалить чёрным ходом, главного зала не миновать — запасной выход находится в кухне, а гримёрки расположены в другой стороне. Надеюсь, мне удастся сквозануть незамеченным. Неоновый луч софита выхватывает из полутьмы полицейского — молодой, высокий, подтянутый. Какой-то неправильно, нечеловечески стерильный. Таких часто видишь в журналах на фото после нескольких степеней обработки. Каменное лицо — видно, нервы сотканы из титановых нитей. Будь я натуралом на службе и окажись в толпе голодных расфуфыренных гомиков, в штаны бы наделал. Легавый поднимает голову и встречается со мной взглядом, в котором ясно читается: он меня знает. Остаётся только нестись со всех ног в сторону кухни, а она у нас на самых задворках. Чтобы запахи до главного зала не долетали. Меню у нас до безобразия лаконичное, народ стекается сюда не за жратвой, но бывает, что заказывают закуски и прочую дребедень. Поэтому кухня работает, и чёрный ход тоже. Сейчас пролечу по коридору, проскочу мимо немногочисленных поваров и — на улицу. Дверь запасного выхода открыта всегда, тупо для того, чтобы в любой момент вынести мусор. А там в двух шагах моя «Хонда». Доберусь до неё и считай, что спасён. На пути к спасению вырастает исполинский устрашающий тип в байкерском чёрном прикиде и солнцезащитных очках. В правой руке дурацкая полупрозрачная коробка с цветами, вроде бы розы, но это не точно. А на скуластой гладко выбритой морде такой беспросветный кисляк, что хочется удавиться. — Джон Коннор, — басовито констатирует тип, и до меня вдруг доходит, что Тим говорил вовсе не о размалёванном секс-шопном верзиле. Нечто смутное копошится в сознании. Что-то из детства, от мамы. То, во что я не верю. За моей спиной раздаётся нарастающий звук шагов и неясный металлический лязг. Оглянуться не успеваю — мрачный гигант роняет коробку с цветами, извлекая из неё помповое ружьё; и чётко выдаёт мне команду: — Пригнись. И как тут ослушаться, когда винчестеровская «помпа» в лицо тебе дышит? Валюсь на затоптанный пол под аккомпанемент череды оглушающих выстрелов. Позади — звук падения чего-то тяжёлого, и я гоню от себя сумасшедшую мысль, что прилизанному копу конец. И что я остался один на один с вооружённым поехавшим психом. «Псих» сгребает меня за футболку, отдирает от пола и выталкивает за ближайшую дверь, оказавшуюся, к моему превеликому счастью, выходом в кухню. Приказывает: — Беги. Прежде чем отлепить подошвы от пола, в какую-то долю секунды цепляю боковым зрением, как плавно, словно перетекая из горизонтального положения в вертикальное, поднимается на ноги подстреленный коп. Неужели бронежилет? Даже если это броник класса IV, всё равно, очухаться меньше чем за минуту после нескольких выстрелов с близкого расстояния практически нереально. Впрочем, на размышления о фантастичности происходящего у меня совершенно нет времени. Кухня окутана атмосферой вынужденного безделья — а что ещё остаётся, когда заказы поступают с периодичностью один за два-три часа? Повара: «холодный», «горячий» и наша особая гордость — кондитер — прохлаждаются кто как умеет. Им лень даже головы повернуть, когда я шумным вихрем врываюсь в их царство кастрюль и разделочных досок. Пара обезьяньих прыжков — и вот она, заветная дверь. Ну хоть в чём-то везёт — мотоцикл заводится с пол-пинка, а не как обычно, после долгих шаманских ужимок. Выруливаю на проезжую часть, выжимая максимум из дозволенного. Пилить до съёмной квартиры далековато, но ничего не поделаешь — именно там, в бородатой захламлённости моей холостяцкой берлоги, затаились мои сбережения. Разумеется, чистейшая зелень — я признаю только нал и обхожу стороной банковские счёта и пластиковые карты. Заберу заначку и самые необходимые вещи и рвану налегке прямиком к мексиканской границе, пересечь которую для меня не проблема — с детства на такое натаскан. Вот и пригодились на практике знания, вдалбливаемые мамой долгими, муторными годами. Моё отношение к матери размылось в широкий спектр эмоций: от слепого детского обожания до беспомощного стыда за её безумие, возведённое в абсолют. От зыбкой пронзительной жалости за то же безумие до восхищения её твёрдостью. Но чаще всего мама вызывала досаду. Я никогда не был для неё по-настоящему сыном. Только спасителем человечества, новым Мессией. Мама вкладывала в меня все свои силы, фаршируя жизненно важными, по её мнению, навыками владения огнестрельным оружием и хакерскими штуками. Тренировала во мне лидерские замашки. И внушала, впечатывала, вливала в меня осознание моей исключительной важности и незаменимости. Вернее, безуспешно пыталась. Я никогда не ощущал собственной уникальности, как и не верил в мамин бред о захваченном машинами будущем. Я просто Джон Коннор. Мальчик, чьё детство развеялось бессмысленным мотанием по пустыням и злачным местам, «нужными связями» с сомнительными людьми и «необходимыми» знаниями о разнице и преимуществах одних видов оружия перед другими. Перерывами в дрессировке при заточении мамы в психушки я упивался как наркоман кокаином. Отрывался по полной, хватаясь за смытые за борт детские шалости. И каждый раз видел, что опоздал быть ребёнком. Теперь вместо мамы — неприметное каменное надгробие на муниципальном кладбище да разрозненные, противоречивые воспоминания. И вечное бегство от того «меня», что она предрекала. Машин на дороге столько, что яблоку негде упасть. Поэтому «хвост» я замечаю не сразу. Габаритный тягач, такой себе выбор для преследования цели на мотоцикле, который в любую щель на трассе воткнётся. Оторвусь, сто процентов. И не в таких переделках бывал.