звёзды.

      Ты просил не приходить, но я всё равно делал это. Ты злился на меня, но я не мог не возвращаться к тебе обратно, словно избитая, верная псина. Твоя мама пускала меня, говоря о том, что ты совсем обленился, но мы с тобой знали в чем дело. Твои запястья были покрыты царапинами, длинными и глубокими, твоё лицо было понурым, совсем печальным. Так же как и глаза. Я расчесывал твои спутанные и грязные волосы своими пальцами, пока ты лежал у меня на коленях. У тебя постоянно болела голова, да и сам ты часто заболевал. Потому выловить тебя в школе было ещё сложнее. Тебе было больно, и мне тоже. Зимой не выходило солнце, были лишь сильные метели и высокие сугробы. Твоё молчание. Наше яркое, полное любви лето, после мною оконченного десятого класса, превратилось в суровую, молчаливую зиму. Ты много плакал, я помню. Когда вытирал с твоих рук засохшую кровь, помню, я тоже. А потом ты показал ноги, неуверенно стянув с себя штаны. Как тем летом, только тогда это было порывом любви, тогда мы долго целовались, тогда я держал тебя за руку и видел миллионы звезд в твоих глазах. На ногах тоже оказалось не мало следов боли. Я стерпел, сумел побороть в себе желание разозлиться на тебя, потому что тоже устал. И остался в ту ночь, хоть и должен был уйти. Я заболел. Ты не читал сообщение. Моё сердце билось слишком часто, я боялся, что больше не увижу тебя. Но мне было плохо. Никогда я так не болел, как в ту зиму. Мои мысли были заполнены лишь тобой, хоть и говорили про ЕГЭ. Я как в той песне Басты, днём пожар, а ночью бессонница, сердце рвется, но лёд никак не тронется. К чёрту завален учебной процесс, папа с мамой в стрессе… Не винил тебя, за то, что ты так и не написал. Лишь вновь пришёл к тебе, залатать, зализывать твои раны. Чтобы тебе стало легче, чтобы снова поцеловать тебя в шею, в губы, пальцы, руки, которые пропахли сигаретным дымом. Мне не нравится, когда ты снова начинаешь курить, потому что за один присест выкуриваешь слишком много. Но я молчу, как всегда молчу.       Сейчас снова наступило лето. Ты снова улыбаешься мне, пока мы сидим на балконе. Я окончил одиннадцатый, я единственный трезвый. Смеёшься пьяно, прикрывая глаза и опрокидываешь голову назад. Минорный Медлячок вновь стал Нашим летом. Мы с тобою влюблены, и в этом мире только мы одни. На твоих руках белые длинные шрамы, такие же на моём сердце. Оно трепещет, потому что теперь ты снова ему улыбаешься. Ты — лед. Оттаиваешь весной, возвращаясь в рабочее состояние. Заливаешь собою землю, впитываешься. А летом вырастаешь красивым цветком. Любимым моим. Я буду Маленьким Принцем для тебя, моего единственного. Роза. Одна такая на всей земле, в целом мире, только ты такой один. И я всегда так боюсь, что в один момент ты не сумеешь прорости сквозь землю. Что ты растворишься навсегда. Укладываешь мне на плечо голову. От тебя пахнет приятно, чем-то цитрусовым. И волосы твои, волнистые, растрепанные, слишком красивые. Я утыкаюсь в них носом, желая оставить поцелуй. Но пока за дверью парни, перед которыми мы не спешили раскрывать свою ориентацию, не делает. Мы не торопимся действовать, когда нас могут застать. Тебе слишком тяжело дается держаться на плаву. И мне нужен отдых. Целое лето и половина осени, прежде чем снова окунуться в то, что ты называешь дном. Я ведь продолжаю каждый раз обещать, что станет лучше, но не становится. Каждый год одно и то же. В один из дней я лягу вместе с тобой и тоже не встану. Но надеюсь, что это произойдет не скоро. — Поехали куда-нибудь? — в твоих глазах снова много звезд и горит огонь желания. Я согласен на всё, лишь бы ты всегда так смотрел на меня. Любые твои мечты — становятся моими. Иначе быть и не может. — Прямо сейчас? Я не могу оставить парней без присмотра, квартира на меня записана. — Завтра? — мы переплетаем пальцы рук. Я тебе тоже улыбаюсь, — просто погулять. — Просто погулять, — вторю я. Нет, всё-таки не Наше лето. Сейчас играет Хочешь? Земфиры. Потому что я готов отдать все песни, апельсины, свою чертову жизнь и душу, израненное сердце. Лишь бы звёзды никогда не прекращали светить.