Цветастая клякса

После заката на улице холодает. Воцаряясь в небесах, ночь прогоняет солнце, а звёзды, во всём величии их холодного сияния, становятся её вассалами. В лесной же прохладе с её невыносимой влажностью укрыться от ночной прохлады на порядок сложнее, чем в пустыне, где раскалённые полуднем пески остаются тёплыми большое количество часов и после наступления темноты. Сайно морщится и, сильнее поджимая ноги, плотнее кутается в тёмную накидку. — Что, генерал, нос отмёрз? — хихикает Тигнари, щурясь. — Нет, пока что не отмёрз, — качает головой Сайно и прикрывает глаза. — Но я всё не пойму: для чего мы ночью лежим на мокрой траве и смотрим в небо? Со стороны слышится короткий смешок, а потом вздох. — Затем что это.. мило. Некоторые называют это романтикой. Здесь только звёзды, ты и я. Уединение с природой, одни чувства на двоих, понимаешь? — Если ты тоже чувствуешь холод, то нам стоило бы пойти отогреваться, — ворчит Сайно и приподнимается с земли, чтобы опереться спиной о шершавый ствол дерева. Тигнари молчит и только подкладывает руки под голову. Он кажется настолько увлечённым своими астрономическими наблюдениями, что, кажется, загорись кончик его хвоста — он это не сразу заметит. Сайно тоже поднимает глаза к небу. Там тысячи маленьких огоньков загораются каждую ночь, чтобы днём уступить место громадному костру. Здесь, под могучими кронами многовековых деревьев, космос над головами будто распадается на тысячи крохотных обрывков, каждый из которых отделён от других листвой да ветками — и все эти детальки собираются в огромный паззл, именуемый небосводом. — А знаешь, говорят, звёзды тоже умирают, — шепчет Тигнари, мягко улыбаясь, — Представляешь? Кажется ведь будто ничто с ними не случится: как освещали нам ночные аллеи тысячи лет назад, так и будут продолжать это делать. А нет... — А что происходит с ними после смерти? — в тон тихо интересуется Сайно, зачарованный внезапностью тоскливой мечтательности, сквозящей в чужом голосе. — Возникает вспышка. Она освещает весь небосвод, проникая в каждый его тёмный уголок. А какая красивая! Переливается всеми возможными цветами, как огромная красочная клякса на чёрном листе бумаги. Думаю, я хотел бы быть такой звездой: оставить после себя такой след, который не может не вызывать восхищения. — Остаться большим цветастым пятном? — Может и пятном, но запоминающимся. Таким, чтоб.. мурашки бежали и хвост дыбом от восторга, — Тигнари переворачивается на бок и демонстрирует свой хвост, отдельные шерстинки которого действительно смешно топорощатся в разные стороны. Сайно мягко смеётся и медленно проводит по ним рукой, вбирая в память ласковость их блеска. — Да, я бы тоже так хотел. Но, боюсь, память обо мне останется только чернильной кляксой. Тёмной, хаотичной, раздражающей. Спорю на что угодно, моему уходу обрадуется добрая половина Сумеру, — Сайно продолжает оглаживать пушистый хвост и поджимает губы в подобии улыбки. Воцаряется тишина. Один ветер играет свои тоскливые мотивы шуршанием листвы. Сайно опускает взгляд и сталкивается с чужим — до боли любящим, но будто даже осуждающим. Этот взгляд имеет над генералом больше власти, чем Академия над всем Сумеру и он, как бы ни хотел, не может увернуться от виноватого укола под рёбра. — Не говори такое, — серьёзность в голосе Тигнари провоцирует у Сайно приступ неконтролируемого смеха и он утыкается носом в свои колени, стараясь его приглушить. Тигнари медленно поднимается на ноги и присаживается напротив Сайно, мягко, но настойчиво обнимая его лицо своими ладонями: — Посмотри на меня, — требует он, — да, вот так. Для второй доброй половины Сумеру память о тебе будет священна: это память о справедливости и безопасности. Память о человеке, что переворачивал горы ради своего народа. Для меня это будет памятью о любви.. твоя клякса будет яркой. Может, в чертах своих грубоватой, но яркой и очень тёплой. Он слегка наклоняет голову и касается губами губ Сайно. Это нежный и целомудренный поцелуй — ни грамма пошлости. Кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Тиг-на-ри. Некоторое время они так и сидят, прижимаясь друг к другу губами, а затем фенёк немного отстраняется. — Ты понял меня? — с лёгким придыханием интересуется он и прижимается своим лбом к чужому. — Я понял что называют романтикой, — усмехается Сайно и тянется за новым поцелуем, скрывая дрожь рук в складках чужой одежды, но Тигнари успевает увернуться и губы его расплываются в лукавой улыбке. — Ты и правда очень холодный. Не хочу чтобы моя клякса застудилась, — он поднимается и тянет чужие руки, совсем голые под накидкой, на себя. — И хотя лечить тебя мне было бы приятно, идём в тепло. Ты любишь травяные чаи? — Я люблю тебя.