Чистый белый

Кругом пахнет ванилью, ветряными астрами и, кажется, чрезмерной добротой. Сигаретный же смог, что шлейфом развивается на ветру, следовал за сестрой Розарией, как лучший друг, как божество вернее, чем тот Бартобас, которому пели гимны на сцене Собора. Сигареты не бросают, не уходят безызвестно — их легко купить, главное лишь не попадаться на глаза другим сёстрам у табачных лавок. И только-только нога ее касается земли за порогом Собора, она, словно тень, скользит в вечернее зарево заката. Розария хранит покой города под покровом темного неба. Она курит у входа в таверну, рассматривая прохожих пьяниц, и знает, что никто из этих недоумков не захочет приставать к ней даже на пьяную голову — им важна их жизнь, им не хочется быть погребёнными под толщей льда или проколотыми насквозь копьем. И все-таки ей нравится наблюдать — быть тихой свидетельницей уличной жизни, быть загадочным образом под фонарем. Она знает все обо всех, но только не о нем. Белый плащ словно сияет в только-только осветившем небосвод лунном свете. С его волос цвета бледного золота спадает чёрный капюшон, позволяя взору монахини увидеть больше: белое лицо, уверенный, но такой отстранённый взгляд с уставшими голубыми глазами, и тонкие губы, иссохшие от ветра. Он не создан для этого города. Он не отсюда. Альбедо — золото не этих земель. Прошёл мимо, встречаясь с неприветливым дымом сигареты монахини. Он открыл дверь в таверну и проскользнул внутрь. Розария почувствовала запах костра и неопределенных отваров, а ещё от него так и разило холодом — парень вновь проводил время в своём лагере на Драконьем Хребте. Один. Как обычно. Затушила сигарету и вошла за ним. В «Доле Ангелов» всегда оживленно вечерами. Легкая музыка и громкие разговоры, смех и пьяные танцы. Здесь словно теряется счёт времени, а когда ты упиваешься вином до беспамятства — еще и останавливается. То же почувствовала Розария и без вина: время остановилось, ей было плевать на громкие возгласы завсегдатаев, плевать на музыку, на запах терпкого алкоголя — она видела его у барной стойки. И смотрела, безучастно, словно она лишь прохожая. Но только он ее заметил — и повернулся, кивнув в сторону свободного столика. Розария, отморгнувши все грезы, в которых она застряла на это мгновенье, пошла за ним. Альбедо вежливо отодвинул стул для Розарии, хотя сама она этого обращения не поняла и лишь хмыкнула, плюхаясь за стол. Сложив ногу на ногу, Розария опёрлась подбородком о ладонь и по дурной привычке стала рассматривать ногти на другой руке, поднимая их выше, и меж пальцев улавливая движения ее собеседника. А парень садится за стол, аккуратно пододвигается и с улыбкой принимает от подошедшего официанта горячий чай. В ноздри бросился запах чёрного чая. Розария воротит нос — она больше любит крепкий кофе. Следит за тем, как Альбедо избавляет изящные руки от чёрных перчаток, кладя их подле себя, и осторожно касается подушечками пальцев чашки, а затем он обнимает ее ладонями, облегченно выдыхая. Самое то, чтобы начать разговор — думает Розария и улыбается краями губ: — Не думаешь, что когда-нибудь замёрзнешь там до смерти? Альбедо поднимает взгляд на собеседницу и, улыбаясь сдержанно, пожимает плечами. — Мне там вполне комфортно, — отвечает он, отпивая глоток чая, а потом, облизнув губы, продолжает: — Было. До тех пор, пока в окрестностях не стали появляться Вы, сестра. Розария, до этого принимавшая позу «мне так скучно, что я прямо сейчас вознесусь в Селестию», держа ладонь у подбородка, тут же выпрямилась после этих слов. Сложила руки на груди и стала взглядом, полным ледяного пламени, смотреть на Альбедо, в то время как губы ее невольно расползлись в улыбке. — Ты меня боишься? — Ни капли. Ответ был четкий и быстрый. Розария чувствовала, как в разговоре с ним теряет бдительность, которую закаляла годами. Он был хладнокровен — как и она. Стойкий — как и она. Продумывающий ходы наперёд. Розария смотрела на него и чувствовала, что в нем таится что-то большее, чем его титул. Вежливый, статный, деликатный и тихий — он скрывает в себе что-то, до чего хочется докопаться, что хочется схватить голыми руками, всмотреться в его лицо и увидеть там правду. Но сейчас, когда она смотрела на него, видела лишь безупречный образ. И бездонный океан глаз. — Просто… сколько можно оставаться в стороне и наблюдать за мной, как за преступником? Могли бы подойти, наконец, быть может, я нашёл бы ответы на Ваши вопросы, — Альбедо говорит это спокойно, в его голосе слышится тихий смешок, хотя в лице он остаётся серьезным, даже если его губы не стесняются в выражениях. — Раз уж мы здесь, можете спрашивать меня о чем угодно. О чем угодно? Эти слова подобны озорному холодку, что по коже пробегается, словно торопливый любовник. Розария сначала оглядывается: это не самое лучшее место для допроса подозрительной личности, которая интересовала ее на протяжении нескольких недель. Кругом лишние уши, глаза, сияющие алкогольными искрами, и чересчур громко. Раздражает. И, кажется, проницательный Альбедо заметил это: — Мы можем прогуляться. Розария кивает. Поднимается и ждёт, когда выйдет Альбедо после того, как он оставляет мору и чаевые для официанта на деревянном, повидавшем виды столе. Но тот не спешит, он плавно подходит к Розарии и пропускает ту вперёд, к двери, учтиво и вежливо. «Пижон, — думает Розария с усмешкой, пока не осознаёт, что Альбедо все эти манеры проявляет совершенно не для восхищения к своей персоне. — Он ещё и дверь передо мной откроет?». И он открывает ее. Розарии остаётся лишь закатить глаза и выйти, наконец, из злополучной таверны. Мондштадские улицы благодарны ветрам, что пели лёгкие романсы под луной и звёздами. В это время суток на площади встречались поэты, барды, да влюблённые парочки с такой же частотой, с какой гуляют вьющиеся по кривой траектории пьяницы. Розария не видела особой романтики в этом, не распевала вместе с другими сёстрами песни о любви, да и не гуляла ни разу ни с кем по ночному городу. Для неё это было так непривычно. И звук шагов идущего рядом юноши со златыми локонами только лишний раз напоминал ей о том, насколько она далека от подобной социальной жизни. Но, судя по неловкому молчанию, что воцарилось между ними, Альбедо тоже не мастак в этом. Это немного успокаивало. Успокаивало то, что в чем-то они действительно схожи. — Так о чем Вы хотели спросить, сестра? — разрезает тишину между ними голос алхимика, такой спокойный и ровный. — Давай пройдем дальше. Здесь много ушей. Они молча дошли до моста, что за городскими стенами, и остановились. Точнее, остановился Альбедо первым, чтобы рассмотреть хорошенько рассыпанные на ограждении моста лепестки сесилии. Чуть дальше от ног пришедших валялся печальный букет. Розария, облокотившись о борт моста, усмехнулась. — Видимо, у кого-то не сложилось свидание. — Вы во всем привыкли видеть негатив, сестра Розария? — спрашивает Альбедо, поднимая глаза на женщину выше него на голову. Та отводит взгляд, не желая пересекаться им с чужим лазурным морем. Боясь, наверное, утонуть. — Лучше знать эту реальность такой, какая она есть, и пусть она полна негатива и даже боли. Лучше, чем падать в безмятежность лживых фантазий. Повисло молчание, как тягучий сироп. Альбедо не сводил своих глаз со своей спутницы, он вздрагивал от легких порывов ветра, представляя, как та в нем же растворяется. Розария под лунным светом была похожа на статую, которой хотелось поклониться. Очертания ее строгого силуэта благоволили взгляду алхимика, отчего ему, творческой натуре, даже захотелось ее зарисовать. Парой штрихов здесь не справишься — в картину бы Принц Мела вложил всю свою душу, если бы она у него была. Розария, словно почувствовав на себе внимательный взгляд, вздохнула и решила эту ночную тишину нарушить: — Ты нравишься всем. Такие люди, как ты, даже не стараясь, становятся чуть ли не идолами, как малышка Барбара. Вежливый, спокойный, доброжелательный джентльмен, — говорит она, каблуком сапога чиркая с неприятным звуком дорогу. А Альбедо нахмурился, непонимающе смотря на нее, борясь с нелепым чувством смущения, обдавшего его шею. — Кажется, ты открыт для общения, но в то же время скрытен, как будто таишь в себе нечто, что заставит город затрястись. Ты подозрителен, парень. И тут Розария поворачивает голову и все-таки видит перед собой глаза Альбедо. Она смотрит своими безжизненными, уставшими глазами в те напротив, что искрились ярче звезды на небе над головой у алхимика. В них была жизнь, наполненная тайнами создания. Несдержанный выдох, чуть нервный, как будто воздух ей перекрыли, вышел из ее пересохших губ. Но Альбедо смеётся тихо, прикрыв ладонью рот. Он поставил сестру Розарию в неловкое положение своим смехом, отчего та опешила и нахмурилась, очевидно, даже разозлившись. Однако и так она была красива, особенно когда злилась. — По началу Вашего рассказа я было подумал, что Вы сделали мне комплимент, я польщен. Розария, поняв, чего наговорила, и сама ощутила странное покалывание в районе щек. Но не смогла более отвести взгляд, хотя и думала, что выглядит сейчас очень глупо. Что, естественно, разозлило ее еще больше: — Ты… ничего подобного! Я лишь говорила то, что слышала от других о тебе. Говори прямо: чем ты занимаешься на Драконьем Хребте? — а вот и пошли в ход ее умения допрашивать преступников. Однако перед ней был не привычный похититель сокровищ, а симпатичный похититель сердец у мондштадских девиц. — Ничем особенным, сестра, Анемо Архонт мне свидетель. Лишь делаю работу, что поручает мне Ордо Фавониус, да и только. Склянки, колбы, алхимические процессы — вот, чем я занимаюсь, — сказал Альбедо, складывая в ладонь все остатки лепестков. — Я могу провести Вам экскурсию в мою лабораторию. Приходите, я всегда буду рад приятной компании, хоть и привык работать в одиночку. Вам, наверное, это знакомо. Сжав в кулаке лепестки, он прикрыл глаза и мягко улыбнулся. Между пальцев его показалось золотое свечение. — Что знакомо? — переспросила женщина, неосознанно подавшись вперёд, ближе к алхимику, чтобы разглядеть, что это там у него засияло в руках. — Чувство одиночества, — ответил Альбедо, разжимая кулаки и показывая целый бутон цветка сесилии, переродившийся вновь из оторванных лепестков. Розария ахнула, но не успела и опомниться, как в ее волосы уже был осторожно вплетен цветок. Для этого Альбедо пришлось вытянуться. — Вам идёт белый цвет. Чистый и прекрасный. Как и Вы. Юноша одарил улыбкой замершую на месте монахиню. Та подняла руку и занесла ее над головой, легонько касаясь пальцем нежного восставшего из смерти лепестка. Ее охватили чувства, которые она не испытывала ранее: и страх, и радость одновременно. Розария не знала, как усмирить в груди шторм. Альбедо же умиротворенно улыбался, выглядел так, словно вне досягаемости этих чувств, но чужое волнение Розария умела считывать, и Альбедо — не исключение. Его дыхание стало тяжелее, он все чаще и чаще заводил непослушный выбившийся из прически локон за ухо. А Розария посчитала это очаровательным, хотя и внутренне дала себе за подобные мысли пощечину. Как в тумане, рукой своей она дотянулась до волос алхимика и, осторожно, словно имея дело с нежной кристальной бабочкой, она завела этот игривый локон за покрасневшее ухо Альбедо, а тот не двигался, все время смотря лишь на нее. Опомнившись, Розария вздрогнула всем телом и руку эту одернула. — Не говори такое, — и с этими словами она впилась ладонью в каменную ограду, сжав над нею кулак. — Никогда больше не говори. Развернувшись, Розария быстрыми шагами направилась в сторону леса. Ее силуэт был для Альбедо все дальше и дальше, и он, тяжело вздохнув, сел прямо наземь. Что, ради всего святого, сейчас между ними было? Чистоты в жизни сестры Розарии нет. Каждый раз одеяние ее окропляет чужая кровь, ею овладевает ярость, а сильная рука сжимается на копье, которое вонзается острием в очередного врага. Бездыханное тело падает. Зато Мондштадт стал чуточку безопаснее — с такими мыслями она и убивает. А на голове ее, на темно-красных волосах, тот самый светлый бутон сесилии. Увы, и его лепестки запачкались. Розария увидела это только тогда, когда пришла в свой дом и отбросила копье в сторону. Она стояла у зеркала и, с грохотом упав коленями на пол, сняла с волос цветок и поднесла к груди. Ее слёзы смешались с каплями крови на нежных лепестках, они падали на них, и женщина не могла это контролировать. — Нет, нет, почему же… Как же… — приговаривала тихо она, поглаживая цветок грубыми пальцами. Это единственная вещь, что возвращала ее в недавний вечер. И она соврала бы, если б сказала, что ни разу не думала о том разговоре с Альбедо. Каждый чертов раз, когда Розария смотрела на цветок на своих волосах, она думала о нем. И все вновь было ею испорчено. Воспоминания — вот, что осталось. Раздался стук в дверь. Розария резко поднялась, опустив с рук цветок, утерла слезы и вышла в коридор по скрипучему полу. Жизнь научила ее быть осторожной — она всегда держала наготове нож. И, открыв осторожно дверь, Розария осмотрелась по сторонам, но никого не нашла. Опустила взгляд и увидела на пороге целый букет из цветов. Белых. Розария взяла его и еще раз осмотрелась: неужели он спрятался? Подойдет ли он? Монахиня постояла еще минуту на пороге, прежде чем понять, что принесший эти цветы не появится сам. Как только дверь закрылась, Розария, вдохнув приятный аромат букета, наконец-то искренне улыбнулась.