Хорошее плохое начало

-Доброе утро!- Это я услышал сразу, когда проснулся сегодня. Собственно, если бы не слышал, то и спал бы дальше: мой будильник еще не прозвенел, так что, очевидно, часы показали бы время до семи. К чему в такую рань эти озорники просыпались? Не знаю. Я вообще не понимаю детской неусидчивости, но мирюсь с ней постоянно, ровно как и сейчас. Я ответил смешному писклявому голосу возле себя: "да, оно вполне доброе... ты так проницателен", и, скрипя коленями, поднял корпус с дивана, на котором спал. -Что такое проницательность?- Теперь я видел того, кто меня спрашивал: Это был 04. Я не знал, какие дать им имена, но обращаться всегда по цифрам со временем счел грубоватым. Я называю его Оранжевым: у него на теле не разобрать сколько рыже-желтых родимых пятнышек. Сначала я думал, что он смертельно болен, и ошибочно разместил мальчишку в клетке, чтобы он тихо умирал и не привязывал к себе других. Но он тянулся к еде с таким живым аппетитом, а еще с большим любопытством трепал меня за ботинок, вытаскивая руку из-за прутьев, когда я работал за столом, что мне не осталось ничего, кроме как провести полный его анализ. Оказалось, что он здоров. Сейчас даже стыдно, что я так им пренебрег, но Оранжевый на меня, вроде как, не в обиде. Я ему улыбнулся и ответил еще заспанным хриплым голосом: -Проницательность - это когда сам сунул нос в не пойми какое дело, потом сам высунул, а на носу сидит птичка.- Рядом с ним и его братьями я научился быть игривее и проще на выражениях. Эти дети слишком озадачены тем, что для меня кажется пустословием и всем, что не требует места в голове. В последнее время я научился предугадывать, чем именно они могут заинтересоваться, и сразу придумывать забавные, далекие от взрослых, но понятные им ответы. -А! Ага... ага.- Круглая мордашка его выглядела харизматичной и, как странно для меня прежнего, умилительной. Я улыбнулся чуть сильнее, успев перед этим расслабить лицо до мутно-недовольного, и он улыбнулся в ответ мне, потянувшись за объятиями. Жалко, что мне не хотелось этим действиям придавать большего внимания, чем показная для их эмоциональной стабильности краткая взаимность. Когда он от меня отодвинулся и я смог встать с дивана на пол, я увидел, что из-за приоткрытой двери выглядывает другой мой подопечный. Самый отбитый среди них, можно сказать; если бы я все еще был нацелен на выращивание в этих черепашках настоящих убийц, я бы максимально приложил именно к нему свою руку. По номеру он был 0,3 или 0,2... путаю с его братом. С ними двумя вообще неоднозначно получилось, так что где-то в районе 0,25. Это не имеет большого значения - для меня теперь этот полосатый как арбуз мальчик назван Синим. Ну, потому что Арбузом называть было бы как-то уж слишком стебно, а панцирь у него как раз задорного и ядреного синего цвета. Жаль, что он не особо монохромный - был бы уж совсем красавцем. Признаться, этот получился на инъекционном столе смазливее всего. Фактурный, хороший. Возможно, если получится сделать им документы, я отдам его однажды на футбол. Синий выглядывал на меня, полный уверенности, что я слеп и глуп. Ему больше других нравилось испытывать мое терпение и нащупывать границы дозволенного. Только из-за него я покупал предохранители для розеток и замки для ящиков стола: этот малый единственный из всех в первое время отчаянно пихал везде ручонки. -Хаха!- Хотя я видел его и до этого, только теперь поднял глаза прямо на бесстыжую красноухую моську. Он очевидно плохо пытался не спалиться - пусть учится на ошибках. Синий упраздненно шмыгнул от прохода, хотя и шумно, но имитируя свое полное отсутствие по близости. -Я же тебя вижу...- Я старался быть дружелюбным, но мой тон выражал прежнюю строгость, от чего, наверное, парень постеснялся отозваться и просто зашел со сконфуженным и виноватым видом. -Мы сделали завтрак. Я хотел тебя позвать!- Так-то, вот оно как. Снова я порчу их знаки внимания. Горе-отец, не иначе. Синий не растерялся, когда это мне сказал, и я даже приподнял брови в изумлении: не боится, отвечает. Хорошие показатели! Вместе мы уже вышли из моей комнаты, которую я любезно делил с Оранжевым, ведь в общей с братьями он постоянно шумел и веселился, не давая никому уснуть допоздна. По короткому и широкому коридору они проводили меня в кухню-зал. Места было не много - квартирку я получал от штата по премии, но помещались все. В кухне на одном пуфе вдвоем сидели два оставшихся мутировавших товарища. Они были потише, поскромнее, но заслуживали должного внимания: их отличала усидчивость и высокая концентрация, хотя самому первому моему чаду - Красному, давалось заметно тяжелее всё, что требовало раздумий, логики, тонкости и анализа. Он был хорошим исполнителем, замечательным для того, кого можно было бы оставить за старшего. Вместе с Пурпурным они освободили для меня свое нагретое место и ушли на другое. Все вдруг сосредоточили на мне свои взгляды, когда я пошел к кофейному столику и завалился на пуф. Мне было забавно наблюдать их полные восторженного интереса мордочки, среди которых особым блеском отличалось одетое в очки лицо Пурпурного: он всегда питал особое уважение ко мне и моему одобрению. Признаюсь, это льстило и смешило одновременно. Он неуклюже спешил ко мне, когда я садился за работу, и писал рядом каракули на чеке из магазина, проводя воображаемые вычисления плотности, силы воздействия на поверхность и объема всего, что видел вокруг. Теперь же я наконец посмотрел на то, что мне приготовили эти лоботрясы. В суповой тарелке лежал омлет, немного недожаренный и заметно щедро посыпанный перцем. Не обижая их и их знаки любви, я взял вилку. Ел спокойно, без выразительности и движения любого мускула. Было не то чтобы по вкусу вкусно, но вообще вкусно. Заканчивая завтрак, я чувствовал их напряжение и предвкушение моей реакции. Меня сверлили четыре наивных взгляда. Все надеялись на "да" и ожидали "нет", так что я теперь руководил их настроением на весь день вперед. Не смел испортить мальчикам впечатление с утра, и, конечно, похвалил. -Хорошо. Меньше перца, дольше жарить - будет лучше. Огонь уменьшить, иначе подгорит. Поварам уважение и почет за удачно исполненную попытку и внимание к гостю.- И дальше по сценарию: визги, благодарности, признания, объятия и какое-то незаметно наступающее затишье. Через пять минут: "Можно гулять?" И мой положительный ответ: "Да!" Пускай идут, за одно проветрятся. Мне тоже как раз никто не будет мешать. Мое спокойствие сегодня не знало конца ровно до обеда: я недолго читал книгу по мировой истории искусств, около часа простоял за плитой над кастрюлей супа, а потом лег спать. Все это проходило в приятной тишине. Когда же я проснулся и обнаружил все еще одинокую и свободную от детских разговоров квартиру, эта самая приятная тишина стала скорее тревожной. Где же они? Ушли далеко, скорее всего. Они могли приходить в семь и в восемь вечера, но не позже, так что я заставлял свое ставшее слишком мягким сердце не переживать и не биться так быстро. До ужина было много времени: я пообедал сам по себе, как раньше, прибрался в ванной комнате и занялся рассмотрением заявки очередного предприятия на персональное производство нового разработанного мной не так давно автоматизированного оборудования. Так проскочило перед моими глазами то время, когда детям пора было бы вернуться. Тревога во мне росла теперь поминутно, и я, оставив на столе письма, ушел было одеваться. Толстовка хорошо укрывала обезображенную для обычных людей внешность. Сверху надел жилет, обулся и помчался вниз. Двор не подавал признаков того, что мои балбесы собираются идти домой: всюду было тихо. Эти так не ходят - их слышно за милю. Мое беспокойство толкнуло меня на то, чтобы вместо мирного ожидания пойти в торговый центр и позвонить по телефону в розыск поскорее. Увы, я решительно держался особняком... Я вернулся домой и учтиво ждал их до полуночи, разбирая заявки и даже приступив к работе. Это помогло отвлечься до того, что я даже подзабыл под конец, что дети не спят в своей комнате. Ошибочно расклеенный этим лживым впечатлением, я лег спать. Спал беспокойно и нехорошо, но до самого своего пробуждения так и не понял, почему. Следующее утро, встреченное во все том же одиночестве, подвело мои вчерашние надежды на то, что дети вернутся, и сломало их окончательно. Искать... черт, ведь нужно искать, нужно что-то делать! Почему я так самозабвенно это допустил!? Почему сейчас мне не все равно? Нет, это не так важно... Действительно тревожит меня одно: почему их нет? В том, что я иду в участок, сомнений теперь не было ни малейших. В аффекте меня не тронул тот факт, что они не имеют ни свидетельства о рождении, ни каких-то документов. Это меня торкнуло в дверях полиции. Я развернулся сразу, и слава Богу, ведь иначе бы мне помогали потом в доме терпимости к дуракам. Отчаяние брало в оцепенение, но взбодренная адреналином голова нашла решение скоро: я развернулся и пошел в ближайшую типографию. Мне нужно было договориться о печати листовок, плакатов, расклеек... Как я глуп, боже, как же я глуп.