Паромщик

Короткие тяжёлые стуки отбивают ненавязчивый ритм где-то совсем близко. Тсукишима даже не может сразу определить, происходит это во сне или наяву. Хотя, ему же не снятся сны. Значит, Ямагучи силится разбудить его. Открыв глаза и повернув голову, Тсукишима действительно находит у своей прикроватной тумбы Ямагучи, бодро скачущего с места на место. Будь это кто угодно другой, немедленно отправился бы за борт или того похуже — к Хинате. Но Ямагучи единственное существо в Мироздании, способное разбудить Тсукишиму, а потому получает его короткую улыбку и поглаживание по бороде. Вороны формируют пары на всю жизнь. И если Хината и Кагеяма периодически угрожают их миру разрухой своим омерзительным дуэтом, Ямагучи в качестве партнёра устраивает Тсукишиму. Умный, покладистый и преданный. Таким должен быть идеальный помощник паромщика. Ямагучи не то чтобы очень умный и с покладистостью там на самом деле раз на раз не приходится, но свои обязанности он исполняет прилежно и обстоятельно. Большего Тсукишиме пока не нужно. Его бессмертие размеренное как воды, по которым они с Ямагучи курсируют от острова к острову. Им не вредят шторма и не заставляют хвататься за вёсла штили. У их корабля нет парусов, они ему и не нужны. Тсукишима проводит души с того берега, где они оказываются, через несколько десятков разнообразных островов, на которых любая душа может воплотить свои земные желания, после чего отправится на перерождение. И всё это санаторно-курортное всего за одну монету. Никаких загробных завываний, героических прыжков ещё живых за уже ушедшими и так далее. Этот мир страшно горит, но так красиво, что у Тсукишимы бы каждый раз отваливалось сердце, будь он хоть капельку восприимчив к внешним раздражителям. К сожалению или к счастью, это не так. Каждый день, выходя на палубу, Тсукишима смотрит на красную реку и думает, какого вкуса этот джем сегодня. А что ещё может быть так прекрасно, если не джем? Не кровь же. Это по части фантазии Тендо. Округлив глаза от собственных мыслей и уставившись в такие же бусины на голове Ямагучи, Тсукишима прыскает и крестится, чтобы странное кровавое пернатое и сегодня не пожаловало на их корабль. А то оно могло. На каком-то из островов Тендо тусуется уже несколько циклов, за которые не только успел бы переродиться, но и ещё пару раз умереть. Тсукишима не понимает его, хотя и не винит: у каждой души свои прихоти. Пока они не вторгаются в комфорт Тсукишимы, ему до них как до того Хинаты, который сидит где-то у трона Кагеямы далеко-далеко отсюда. И кто из них ещё помощник, ага. — Мда, а сервис, я смотрю, у вас не очень, — доходит до ушей Тсукишимы громкая речь с берега. — Благодарю, что поделились мнением о нас, вы всегда можете выбрать другой паром или основать свою команду перевозок, — елейно тянет Тсукишима, милейше улыбаясь и потирая руки друг об друга. Он всё ещё стоит в своей каюте и не видит, с кем говорит, но снаружи его паром — лодчонка, поэтому для новых душ он как на ладони и с Ямагучи на плече. Надо бы хоть выйти, посмотреть на этого несчастного, который только что подписал себе приговор, и на борт попадёт только через коленно-локтевую. Ну а почему бы и да? На шестом острове дети никак не могут отчалить, потому что никто не катает их на спине. Все останутся в выигрыше. — Я серьёзно, — вздыхает душа, и вышедший из своего незримого укрытия Тсукишима видит очертания чёрного кота. Он машет хвостом, отворачивая морду. Уже через мгновение снова поворачивается: — А свою команду правда собрать можно? — Конечно. Но у вас лапки, — Тсукишима делает страшное лицо из ряда тех, с которым сообщает, что перерождение невозможно (оно всегда возможно). — Так ты пустишь меня на борт или я буду стоять здесь до скончания веков? Холодно, вообще-то, — кошачья морда преображается, набирает цвета в свою полупрозрачность, а на голове вырисовывается нелепый хохолок, несвойственный котам. — Переправа стоит одну монету, у вас есть монета? — Тсукишима вытягивает руку, подзывая Ямагучи. В этом нет необходимости, ведь души не могут понимать его речь, но Тсукишиме нравится высмеивать других в присутствии благодарных слушателей. — Ох, кажется, я оставил бумажник дома, — лапы шарят по шерстяному телу, видимо, в поисках карманов, — а отработать как-нибудь можно? Душа улыбается, и Ямагучи вдруг заполошно каркает на него. Тсукишима гладит ему бороду, голову, стукает тихонько в клюв и получает тычок в руку в ответ. Ямагучи снова каркает и кивает в сторону. Поднимая взгляд туда, Тсукишима удивлённо вскидывает бровь. — Боюсь, без монеты я не могу ничем помочь. Но он может, — повернувшись обратно к душе, Тсукишима указывает на подплывшую к ним новую лодчонку. Как и предположил Ямагучи, душа тут же направляется в ту сторону, но, оказавшись где-то между кораблями, замирает и оборачивается. — Я оставлю жалобу на ваш сервис и вернусь, когда найду свою монету, — гордо говорит он и без труда поднимается на борт скачущего с кормы на нос Хинаты, который с ним даже не заговаривает, сразу отчаливая. Тсукишима вздыхает и осматривает свои пустующие владения. Огромный паром, на котором могла бы поселиться целая деревня, кажется ему особенно удручающим, когда он осознаёт, что если слишком хорошо делать свою работу, станет совсем скучно. Как сейчас. Не каждый новоприбывший способен видеть Хинату, и далеко не ко всем Хината подплывает. — Может, зря ты его отпустил, Тсукки? Хината ведь монстр, — осторожно говорит Ямагучи, расправляя крылья, будто собирается взлетать, но только подбрасывает себя с руки на плечо паромщика. — Если у него правда не было монеты и за ним приплыл Хината, то это точно не наш клиент, — Тсукишима вглядывается вдаль, выискивая другие души, но берег пуст и молчалив. Сегодня они снова никого не встретят. Корабль отходит и стремится куда подальше от этого места. Красные волны мягко обтекают борт, спадая от столкновения пеной. Паромщик и его помощник обходят так каждый остров от берега Прибытия до водопада Перерождения. Останавливаются только там, где им машут руками. Покой и умиротворение нравятся здешним обитателям, но существование, в котором ты ни в чём не нуждаешься, быстро надоедает. Души ищут ту маленькую деталь, которой им не достаёт для перерождения, а получив её, зовут паром и идут на нём до самого водопада. Один только Тендо задержался здесь так надолго, что Тсукишима его даже запомнил. Хотя, видит бог, такого не забудешь, даже если очень захочешь. На втором острове — Сейджо — сегодня ажиотаж: руками машут, аж подпрыгивая, два человека. Тсукишима направляет корабль к ним, и не успев причалить, чувствует, как его борт пополняется, становится теплее и светлее, будто от каюты к каюте протянули гирлянды. Где-то у его ног болтается связанная душа с кляпом во рту. Следом за ней запрыгивают те двое. — Скорее, скорее, отходи, пока Иваизуми не чухнул, что мы украли его ребёнка, — говорит один, опасливо озираясь. — У нас монеты при себе, давай же, ну, — бесцеремонно поторапливает второй. Тсукишиме, в общем-то, бесконечно всё равно, как души развлекаются, он отводит паром от берега и удаляется по своему маршруту: на следующий остров. — И правда получилось, Маттсун! — кричит тот, что запрыгнул на корабль первым. — Мы успешно украли Ойкаву, Макки! — восторженно добавляет этот Маттсун. Ямагучи каркает на них, чтобы вели себя потише, но Тсукишима останавливает его рукой. Да, он не любит шум, но ещё больше он недоволен своими пустующими каютами, хотя об этом никто никогда не узнает, пока он жив. Кроме Ямагучи, у которого, впрочем, нет выбора — знать Тсукки хуже невозможно, когда ты разделил с ним бессмертие. — Мы твои должники, — говорит, кажется, Макки Тсукишиме и тянет извивающегося ужом названного Ойкавой на себя, поднимая с пола. — Свободные каюты есть? — Выбирайте любую, — щедро велит им Тсукишима, указывая рукой на пустующую деревню. Маттсун благодарно кивает, помогает Макки подобрать Ойкаву за ноги, и они удаляются в один из домов-кают. — Наверное, хотят подбросить его к берегу Шираторизавы, — хохочет Ямагучи. Если бы мог, наверное, хихикнул бы, но его речевой аппарат выдаваёт куда более мощные звуки, чем ему бы хотелось. — Детские игры, — Тсукишима качает головой и оборачивается на Сейджо. С его берегов никто больше не машет руками. Приходит мысль, что либо прохвосты что-то сделали с Иваизуми, либо тот поссорился с Ойкавой, а потому не спешит на помощь. Откуда только в его голове вся эта информация? Тсукишима сдавливает себе виски и внезапно обнаруживает в памяти ещё с десяток имён и лиц, если не с два десятка, и не с три… Он же паромщик, эти души для него ничего не значат, что за вздор. — Ты видишь Ойкаву и Иваизуми уже девятый цикл, неудивительно, что они тебе запомнились, — подбадривает Ямагучи, хотя на деле ничем не помогает. Иногда души переплетаются, и после перерождения их снова тянет друг к другу. Не всегда сильно и не факт, что они вообще успели познакомиться в очередной жизни, но здесь, у красных вод Мироздания, они неизбежно находят друг друга. Тсукишима снова гладит Ямагучи и думает, что ему очень повезло с помощником, который будто может читать его мысли. Повезло, да… он всегда рядом, всегда поможет, всегда поддержит разговор. Он никогда не упрекнёт, не остановит и не выкинет что-то, чему захочется пойти наперекор. Ямагучи — идеальный. И Тсукишиму это бесит. Вспоминается тот наглый кошак с идиотским хохолком. Становится интересно, что с ним сделал Хината. Порой душам не нужно ничего искать, они сразу прыгают с водопада. Или, бывает, заглядывают к ним слишком рано, а потом тянут жизненные силы из доживающего свои дни тела. Всеми ситуациями категории «не такие, как все» занимается Хината. Это его прямые обязанности как Начинающего круг перерождения. Случается что-то из ряда вон редко, поэтому видятся они нечасто, за что Тсукишима искренне благодарен Мирозданию. Одного Хинату перетерпеть ещё возможно, но вместе с Кагеямой они невыносимы настолько, что Ямагучи приходится каждый раз отвлекать их на себя, чтобы у Тсукишимы не пробудился никакой подавленный инстинкт. Убивать на своей территории, например. Впрочем, нет монеты — нет входа на борт, таков закон. Даже имея всё существующее расположение паромщика (а девяносто восемь процентов его уже отдано Ямагучи), попасть на корабль без платы невозможно. Тсукишиме вовсе необязательно проверять наличие монет, как в случае с недавними контрабандистами. Его лодчонка преобразится в огромный ковчег для каждого, кто способен оплатить переправу. А сделать это изначально могут все души: и убитые, и самоубийцы, и умершие в утробе. Что же тогда не так с тем котом, почему ему в посмертие не досталось жалкой монетки? Её получают и предатели, и лгуны, и прямые враги богов. Не могла же душа, едва попав к красным водам, обронить драгоценный билет в перерождение. А если всё-таки могла… то Тсукишима никогда прежде не встречал такого идиота. И очень надеется, что ему не придётся иметь с ним дело снова. — Далеко отсюда до Шираторизавы? — из своего укрытия выплывает Макки и осматривается, будто корабль принадлежит именно ему. — А то ты знаешь, без тебя тут расстояния не существует. — Существует. Но его невозможно преодолеть, — поправляет Тсукишима и смотрит прямо по курсу, прислушиваясь к тихому плеску воды о борт. — Это соседние острова, так что надолго вы тут не задержитесь. — А обед в проезд включён? — Маттсун тоже подтягивается, видимо, надёжно пристроив Ойкаву в каюте. Ямагучи каркает на него, а Тсукишима не отвечает. Столовая на корабле тоже есть, даже две, но топить печь ради этих проглотов — бессмысленная трата ресурсов. Да и овощи уже давно кончились. Самому Тсукишиме еда не требуется, а есть ради вкуса не входит в его интересы. Надо будет позвать Ушиджиму на борт и загнать в поле и огороды, чтобы получить новый урожай. Этим может заниматься и Ямагучи, но припахивать Ямагучи совсем бесчеловечно. Вы когда-нибудь видели ворона с лейкой в клюве? А Тсукишима видел и не горит желанием повторять опыт. Всё-таки ржать над тем, с кем разделил бессмертие, — это что-то совсем не про гордость. — Мы можем сами что-нибудь сообразить, да, Маттсун? — Макки хлопает сообщника по спине. — Киндаичи тут выменял у Кагеямы немного мяса на молоко, сделаем булочки! — Ни в коем случае, — обычно Тсукишима напрямую не запрещает пассажирам хозяйничать на его корабле, но в редких случаях готов даже сам помочь, чтобы уберечь паром от лишней необходимости починки. — Давайте его сюда, я приготовлю. Расплывшись в широких улыбках, Макки и Маттсун ни разу не подозрительно вытягивают вперёд руки, материализуя все необходимые ингредиенты. Корабль замирает, прекращая тревожить воду, а Тсукишима заставляет полученное лететь с ним на кухню. Стоит ему скрыться из виду, как заговорщики прикрывают рты руками, тихо посмеиваясь и отбивают друг другу ладони в победном жесте. — Не такой уж он и противный, — говорит Маттсун, подходя к краю палубы и рассматривая теперь отчётливо видные проплывающие мимо обломки других кораблей. — Чья бы корова молчала, — хмыкает последовавший за ним Макки. Доски в воде совсем не выглядят давно ставшими частью экосистемы красного океана, но и сломанными недавно их не назовёшь. Сложно сказать, частями какого вида судна они некогда были. Может быть, ещё прошлый паромщик проводил души к водопаду на лодке из них. А может, сам Тсукишима начинал бороздить багровые воды на тёмном дереве, положим плота. Или и вовсе одинокого бревна. В этом месте можно всё описать как эти доски. Срубленные деревья восстанавливаются за пару дней. Для приготовления любой пищи всегда есть ингредиенты. Рыба обязательно клюнет в течение нескольких секунд. Удары молний не ощущаются, а проходят будто мимо, даже если попали точно в темечко. А ещё все души имеют разный животный облик, и лишь некоторые — похожи на людей. Как Макки и Маттсун. — Как думаешь, — тянет Маттсун, соскребая с внутренней стороны кармана остатки чего-то клейкого, достаёт на суд смотрящего, формирует пальцами шарик и бросает в воду, — наши души сплелись? — С чего ты это взял? — говорит Макки, глядя на то, как сероватая субстанция падает за борт подобно камню и пускает по воде частые круги. Маттсун не отвечает, и Макки рыщет по своим карманам в поисках чего-нибудь, чтобы кинуть тоже и успеть загасить круги от шарика Маттсуна своими кругами. Только его карманы оказываются пусты, а рябь на воде совсем исчезает. Так бывает и в диалогах, когда ты упорно что-то человеку доказываешь, а он не слышит тебя. Твои воображаемые круги не коснулись его воображаемых кругов. — Да так, — Маттсун пожимает плечами. — У меня такое ощущение, что если мы доплывём с Тсукишимой вдвоём до самого конца, то наконец выберемся отсюда. — Думаешь? — Макки отворачивается, сжимает кулак лежащей на борте руки. В словах Маттсуна есть логика. Они здесь уже чёрти сколько торчат, всех по именам и в лицо знают. Даже жестоко подшучивать над Ойкавой, которого они встречают не впервые, уже не так весело. Когда всё тебе доступно, со временем жить становится невыносимо. Ах, точно. Это ведь загробный мир, свои жизни они уже прожили. — Хорошо, — говорит Макки прежде чем успеет получить ответ на свой же вопрос. — Выбрасываем Ойкаву и остаёмся здесь. В конце концов, кажется, только это мы и не пробовали. Маттсун улыбается и кивает. Он привык видеть выпяченную грудь Макки, его подмигивающие глаза и извечный победный жест пальцами из-за любой успешно проделанной подлянки другим душам. Но ещё он привык чувствовать, как опустятся плечи Макки, если он не выкатит грудь вперёд. Как закатятся его глаза, если он не станет подмигивать. Как повиснут плетьми его руки, если он не найдёт им коммуникативного применения. В глазах Маттсуна они оба в чём-то при жизни знатно облажались, что теперь вынуждены терпеть друг друга в посмертии днём и ночью, пока течение времени для них остановилось. Или, напротив, сотворили нечто настолько прекрасное, что теперь вознаграждены возможностью разделять друг с другом в посмертии каждый вздох. В крошечную идиллию двух пассажиров врывается Ойкава, выскользнувший из верёвок такой змеюкой, которой и Дайшо позавидовал бы. Гневно сверкающие глаза, воинственно торчащие в разные стороны завитки волос и уже зарождающийся из глубины лёгких крик не успевают возыметь на Макки и Маттсуна никакого эффекта — на палубу с верхнего яруса кухни приземляется Тсукишима. Размах его крыльев закрывает обзор обеим сторонам конфликта, зато не мешает учуять аромат свежих рисовых булочек с мясом. От них ещё пар идёт, и даже на вид они нежные как зефир. Корабль продолжает свой ход, плавно расталкивая воду и обломки, обходящие борт. Лицо Ойкавы смягчается, когда в руки ему падает молочный хлеб из клюва Ямагучи. Он даже забывает о похитителях, легонько мнёт тёплое тесто пальцами, подносит ко рту, но не кусает — вдыхает сладкий запах и жмурится. — Жить можно, — говорит Ойкава, пропихнув в себя всё целиком и слизывая крошки с губ. Жуткое зрелище. — Ты, вообще-то, уже умер, — напоминает Макки, забирая у Тсукишимы булочки для них с Маттсуном. — Это ещё неизвестно! Может быть, со мной что-то случилось, и скоро я вернусь. Вы ведь тоже не знаете, как умерли, — Ойкава качает головой и подмахивает в такт обеими руками. — О да, так и вижу, как восьмидесятилетний старик вдруг просыпается в гробу и начинает кричать беззубым ртом, — подтрунивает Маттсун над Ойкавой. — А ты что думаешь? — Макки поворачивается к Тсукишиме. — Ты видишь какие-то различия между нами? Причины смерти? Особенности? — Сплетения? — подхватывает Маттсун. Тсукишима стряхивает с широких рукавов остатки запаха выпечки и складывает руки на груди. Он видит страхи и желания, потому как такова его работа, но в остальном души для него такая же загадка, как и для них самих. Одну руку он отводит в сторону и помахивает ей, как если бы отрицательно качал головой. — Хината видит всё. Если вы хотите узнать о себе больше, спросите его. — Хината? Кто это? Ни разу его не встречал, — Ойкава задумчиво потирает подбородок. — Хотя мне казалось, что я познакомился со всеми, до кого только успел добраться. — Хината встречается каждому из вас только один раз в цикл, — говорит Тсукишима и трёт переносицу, устав от чрезмерного общения, от которого давно отвык. И как только ему показалось, что пустующий корабль — скучный корабль? В одиночестве (Ямагучи не в счёт) гораздо спокойнее. Тем более, что одиночество подразумевает, в том числе, отсутствие необходимости кому-либо что-либо объяснять. Тсукишима умеет это и достаточно хорошо, вот только терпеть не может. — Он бог? — Макки страшно округляет глаза, и все окружающие взрываются хохотом, даже Ямагучи каркает с явными смешинками. Предатель. — Нет, — Тсукишима смотрит на них так, словно речь о нём и только что оскорбили его достоинство. — Хината отправляет души обратно во внешний мир. Смех стихает так резко, словно он из самого горючего материала и к нему поднесли спичку. Души расступаются, отворачиваются друг от друга. Тсукишима вздыхает и легонько скребёт когтями лап доски палубы, поправляет очки. Ямагучи понимающе тыкается ему клювом в щёку. — Это твой долг как паромщика, — говорит он негромко. — Ты честен с ними. И правда. Оскорблять и унижать всех, кто входит на борт, весело только первое время. После приходит раздражение, сначала от однообразия, затем уже от непроходимой скуки. В конце — смирение. Он знает каждого из них и что они должны найти, понять или сделать, чтобы запустить цикл заново. Ханамаки и Матсукава каждый раз приходят порознь, встречаются, какое-то время собачатся, находят Ойкаву и Иваизуми и только потом до них доходит. Они не могут друг без друга. Они не переродятся, если поругаются и пойдут искать Хинату по одному. Они даже не смогут встретиться с ним. Эти двое и правда сплелись как стволы двух разных ив, проросли друг в друга. Такое редко встречается, не каждые супруги, заключившие союзы на небесах, обладают такими же душами. Те же Ойкава и Иваизуми, которые всегда заходят вместе, никогда не уходят вдвоём. Иваизуми перерождается, когда понимает, что не обязан помогать Ойкаве, потакать его прихотям, поддерживать во всех его глупостях и серьёзных стремлениях. Не должен быть прикован к нему и жить ради него. Ойкаву постоянно как-то глупо выбрасывает к Хинате, видимо, за свою земную жизнь он всегда успевает добиться всего, чего захочет. И в посмертии он обречён развлекать другие души, бесить скучающих и Тсукишиму. — Тсукки! Тсукки! — Ямагучи кричит ему в самое ухо, и только теперь Тсукишима осознаёт, что впал в транс, остановил ход корабля и напугал всех своих пассажиров разливающимся из его зрачков чёрным сознанием, похожим на маслянистые сгустки чёрной тягучей материи. Пусть вид местных обитателей зачастую не соответствует тому, каким они обладали при жизни, бессмертные всё же имеют ряд особенностей, из-за которых их невозможно спутать с обычными душами. Тсукишима, например, когда задумывается, неосознанно показывает через глаза часть своего внутреннего мира. Такое зрелище не всем по силам вынести. Суну однажды от этого стошнило. — Расслабьтесь, расслабьтесь, я куда страшнее Хинаты, вам он покажется даром богов, — Тсукишима машет рукой и натягивает улыбку помилее. — А вон и Шираторизава. Слева от них виднеется островок, вокруг которого вода кажется не красной, а фиолетовой. Будто в неё вылили масло. Или яд. Или вечернее небо упало и растеклось по реке. — Кажется, ваше похищение невесты сработало, вон уже и жених ждёт, — Тсукишима указывает на огромное дерево в центре острова, где гордо восседает белый орёл. Они подходят к берегу. Ойкава, святая невинность, ожидает, что ему наколдуют трап, но Тсукишима только ухмыляется, пряча нижнюю часть лица за широким рукавом и толкает пассажира рукой в лопатки, выпихивая за борт. Макки и Маттсун улюлюкают и подбадривают свою любимую душу, а Ямагучи кряхтит как дед, маскируя смешок. Выбрасывать Ойкаву за борт всегда приятно, пока Ушиджима не срывается со своего насеста и не хватает тело, изогнувшееся в его лапах бамбуковым стеблем. Ойкава вроде как ругается матом и обещает всем всё это припомнить, но Тсукишима делает вид, что ничего не слышит, пока возмущённый голос не стихает. — Что ж, мы нескоро увидим его снова. Кто-нибудь ещё хочет тут высадиться? Никто? Жаль, — Тсукишима только отводит корабль от берега, как натыкается взглядом на белого лебедя, покинувшего остров и не добравшегося до парома. Приходится подплыть к нему, сжав зубы от досады. Опуская трап прямо на воду (да, да, есть у них трап), Тсукишима думает, что категорически не подходит на роль равнодушного проводника, ему ведь самому охота убивать каждые две минуты. Душа в обличии птицы поднимается и ступает на палубу уже с чёткими очертаниями Сэми Эйты. Тсукишима закатывает глаза и делает ему приглашающий жест в стороны домов-кают. — Не факт, что он соберёт достаточно людей, чтобы расшуметься в ближайшее время, не сердись пока, — каркает Ямагучи, нахохлившись. — Я не переживаю из-за шума. Меня беспокоит, что однажды люди придумают нечто невероятно громкое, дребезжащее и вибрирующее, а мне это понравится. — Это же прекрасно! — Ямагучи слетает с плеча Тсукишимы и летит проводить Сэми. Паром приходит в движение, а души разбредаются кто куда. Тсукишима снова остаётся один и смотрит вдаль, гадая, получится ли сегодня наловить молний в бутылки или будет ясно. Он точно знает, что был человеком, как и все души и даже Хината. Когда-то и его пугали здешние законы, виды и развлечения. Но он не помнит, почему стал паромщиком и как давно это было. Эта работа отлично ему подходит: размеренная, с чёткими задачами, в меру комфортная. Лишь изредка на голову находит туман, а тело впадает в транс. Тсукишима так привык к душам, которые за него цепляются, что иногда его разум будто сжимается — потому что сердца нет — и убеждает воплощение, что оно способно испытывать какие-то чувства. Он уверен, что это что-то вроде человеческих фантомных болей в отсутствующих конечностях. Для паромщика абсолютно невозможно ни привязываться к душам, ни ненавидеть их. Таковы правила. И почему тогда он так реагирует на Эйту, который неизменно находит что-то шумное и пытается сотворить из этого музыку? И на Ямагучи, который, по сути, тоже выпавшая из цикла перерождений душа? Задаваясь этими вопросами, Тсукишима ослабляет концентрацию на движении парома, и он неторопливо врезается в какое-то препятствие, грузно отталкиваясь и возвращаясь на прежний курс. — Эй, ты в порядке? — спрашивает подлетевший и устроившийся на плече Ямагучи. — В полном, — невозмутимо отвечает Тсукишима, поднимая голову и поправляя очки. Что-то в этом статичном мире зашевелилось и задело Тсукишиму. Разумеется, он не в порядке.