"Оправдание моей поэзии"

Обстоятельства не располагали к веселью, но вместо того, чтобы проживать чувства, что с высокой долей вероятности могли свести его с ума, Августин принялся методично, в присущей ему манере, вводить себя в состояние основательного опьянения. Некоторое время он провёл в исследованиях, обращая внимание на тот факт, что никто не препятствовал заниматься ему тем, в чём он не был так уж хорош; никто не находил его выбор досуга неразумной тратой энергии и потенциала – едва ли в их лагере нашёлся хотя бы один трезвенник и ярый поборник морали. Впрочем, и такой оказал бы послабление Августину в этот вечер. Он мог бы заглянуть в его глаза и с глубоким чувством и пониманием продекламировать:

Век воспевать тебя не перестану, Пить этот сок вовеки не устану, Сосуд, что ты прислал, назвал я братом И пью из уст его нектар и манну. *

Августину чудился голос Галеви. Очень скоро, значительно раньше, чем рассчитывал, он пришёл к желанному успеху. Губы онемели от гримасы, что искажала лицо, он перестал вздрагивать от сочувственных или ободряющих хлопков по спине или ударов по сменяющимся в его руках бутылкам – их стеклянные ряды множились, неумолимо заключая Августина в кольцо, в отличие от боевых товарищей, чьи бравые ряды скорее редели, нежели прибавляли в числе. Место живых заменяли мёртвые – возникали, как морок, из расплавленного пустынного воздуха. Августин пил, чтобы выбросить из головы все эти возникающие в тающем сознании закономерности, сотрясающие его, будто разряд тока дефибриллятора. Так пришло забытье, достигнутое в опьянении, его мелко трясло посреди ничего, границы и контуры которого он не видел и не ощущал. Предвкушая надвигающуюся на него темноту, он позволил себе порадоваться этому безрадостному избавлению. В следующий миг ощутил, как уходит опора. Мгновение свободного падения. И ничего. – Полно вам, профессор. «Ещё бы я позволил тебе это решать». Он даже не удивился, услышав голос, узнал его сразу, так словно продолжал соображать что-то. Он словно бы с самого начала его ждал, звал, ни на что, впрочем, не надеясь. В действительности – окружение таяло в темноте, и его голос этой темноте подходил как нельзя лучше – скрипучий, словно ветер в скалах или песок на зубах, принадлежащий его безумному пустынному величеству – капитану «Падди» Мэйну. У самого уха, почти что в голове, – невозможно было усомниться в том, что он ему только чудится. Августину показалось, что он рассмеялся, запрокинув голову, даже увидел звёзды, но лишь на недолгое мгновение – они смазались, слились, закружились в воронку до головокружения. Августин прикрыл воспалённые веки. Под затылком оказалось что-то, касание к чему спровоцировало новый приступ неприятно отрезвляющей боли. И терпеть невыносимо, и отстраниться невозможно. – Тш-ш, неприятно, я знаю. Придётся потерпеть. «Что ты знаешь о терпении?» Глупо было задавать этот вопрос пустыне – она о терпении знала всё. Хозяин же голоса, сугубо по представлениям Августина, не знал ровным счётом ничего, но мог процитировать с полдесятка поэтов на эту тему.

Ты сегодня не властен над завтрашним днем, Твои замыслы завтра развеются сном! Ты сегодня живи, если ты не безумен. Ты – не вечен, как все в этом мире земном. **

«Зачем тебе это помнить, если ты с этим не согласен?» – один из вопросов, что Августин не задал, но который намеревался задать в будущем. У него таких вопросов был целый список. – Можешь встать? Иначе тебя придётся волочить через весь лагерь. «Оставь меня», – сердито подумал Августин, одновременно с этим борющийся с попыткой понять своё положение. Он не стоит, не сидит и не лежит. Он застыл в пограничном положении с опорой под затылком и поясницей, с крепко держащими за плечи чужими руками. Все сделанные открытия отдалили забвение, и горько разочаровавшийся в себе Августин разозлился, попытавшись выпутаться из крепкой хватки. Взмахнул слабыми руками и свалился кулем на землю, в песок, вмиг потеряв связь со всем, что до сих пор его поддерживало. Оно и к лучшему, пусть где-то сверху кто-то недовольно пропыхтел что-то неодобрительное, плевать. Тем более, что этот кто-то постоянно неодобрительно пыхтит – не значит же это, что тому всегда нужно придавать значение. – Редж, отнеси его. – Не капитанское это дело, да? – Не моего полёта птица. – Ну просто картина – «Дева Мария на руках Иисуса» ***. – Развелось весельчаков и умников, шага по лагерю не ступить. – К тебе нести? – Нахера он мне? Кинь, где место есть. – Точно? Сто процентов же твой тип. Недовольное ворчание повторилось. Августина качало из стороны в сторону и вокруг собственной оси. Ощущение пространства то возникало, то исчезало, так же, как и мысли, воспоминания, видения – всё перепуталось. – Milles voies conduisent en erreur, mais seul induit à vérité ****. Специально ли или из-за акцента Падди дважды ошибся в окончании и трижды в ударении. Августину хотелось обратить его внимание на этот прискорбный факт, но у него попросту не осталось сил. Его обволокло что-то мягкое и невесомое. Он погрузился в сон. Представившись безумной собакой, в первую же их встречу Падди взглянул в его глаза и продекламировал стихи, которые по некой неизвестной причине возникли в его голове в тот момент, точно его собственные мысли. То был вопрос номер один: «Я показался тебе похожим на кого-то, кого ты знал?» Наверное, не стоило выказывать непочтение к творчеству Элиота, тот момент был для этого неподходящим. Это было непохоже на него – демонстрировать упрямство так дерзко, точно самоуверенный малец на экзамене. Он же видел его глаза, видел выражение в них и всё равно позволил себе насмешку. Разве он всегда был таким высокомерным? Возможно, он растерялся в тот миг? Чувство в чужих глазах поразило его. Потом снова, и снова, и ещё раз, и ещё один. Голова шла кругом от всего того, что Августин видел. Все видели же, разве нет? Привыкли уже? Августин привык к другому – не к тому, как быстро менялось выражение глаз, и как много в них таилось значений, а к тому, как ему это интересно. Он назвал это так – интерес к человеку, что скрасил часы, дни и недели между миссиями. Удивительное заметил вновь, когда чудом сумел вернуться в лагерь – в выражении лица Падди понимание и облегчение. О сущности того, что произошло, он догадался ещё до того, как Августин рассказал – сухо отрапортовал, не удосужившись озаботиться соблюдением армейских приличий, которые, как считал, отличают их французское подразделение от варварского британского – в тот момент стало глубоко плевать на подобные условности. Падди они тем более не волновали. Тем страннее оказалось узнать в выражении его лица черты облегчения: Августин единственный вернулся живым. В тот момент по глазам Падди прошла рябью тень – в безоблачное раннее утро в пустыне – испытанное облегчение странным образом отяготило его. Не существовало в мире того, что могло облегчить его участь? Похоже на то. Ещё один вопрос в бездонную копилку. Августин понял это о себе: он заменял болезненные воспоминания о произошедшем мыслями о Падди, словно об интересном книжном персонаже. Не мог найти в себе силы написать любимой ни строчки, унижённо наблюдая за тем, как его намного менее словоохотливые друзья каждую свободную минуту тратят на то, чтобы черкнуть пару строк тем, кто ждал их возвращения. Вместо этого он выстраивал ровными рядами в голове всё то, что успел узнать о Падди. Ровно не получалось – всё вкривь и вкось, но высокая сложность поставленной задачи мотивировала Августина и вызывала азарт и в мирное время. …Ты ищешь будоражащих кровь развлечений, находясь на войне? И кто после этого сумасшедший?.. В жарком душащем забвении возникали образы – лица и слова. Кости, похороненные в песке. «Любовь заставляет слишком крепко цепляться за жизнь и делает человека трусом». Теперь Августин не поручился бы за то, что сказанные Падди в тот вечер слова были исповедуемой им истиной. Больше звучало как приглашение к дискуссии – он сам хотел разобраться в этом вопросе, но без собеседника зацикливался на тезисах, никак их не развивая. Он должен был понять это ещё днём, на утёсе, – Падди Мэйн точно пёс, гоняющийся за собственным хвостом, – иногда развлечение достойнее просто сложно придумать. Но разум подкинул воспалённом сознанию те его слова вовсе не затем, чтобы напомнить о иной похеренной возможности. Вот оно, понял Августин. Вот, что его тревожило всё это время. Всё-таки трус. Всё правда. Открыть глаза оказалось не больно. Августин увидел над собой трепыхающееся полотно – на мгновение показалось, что полощутся на ветру лоскутья неба. Звук не тревожил, уговаривал закрыть глаза, вернуться в сон. Тебя никто не побеспокоит, ничего не потребует, позволь себе отдохнуть. Растерзанное алкоголем сознание представлялось Августину клочьями тумана, что завихрились в его голове, когда он приподнялся. Кто-то заботливо накрыл его покрывалом и подложил под голову подушку, скрученную из всего, что нашлось. Заподозрить в подобном Реджа ещё вчера показалось бы ему странным. Мягко увещевающий голос, звучащий фоном в голове, его голос, который Августин слышал перед тем, как отключился. И хотя Августину не хотелось его разочаровывать, он уже знал, что это неизбежно. В конце концов, он разочарует их всех. И начнёт с худшего человека. С первого касания босых ног к остывшему за ночь песку он двигался на ощупь. Шаг, шорох ткани, одновременно жёсткой и рассыпающейся под пальцами, за её пределами беззвучное спящее пространство, поделенное на части оттенками синего и серого. Лагерь по-особенному затихал перед рассветом. Дозорные если и видят, не окликают его, он движется живой тенью мимо хлопающих палаток и древних стен, каждый сделанный шаг всё дальше отдаляет его от того, что могло быть правильным решением. Но иначе его уничтожит изнутри гложущее, пугающее, стыдное, его всецело. И вот он уже паломник в пустыне. «Разве нет гробов в Египте, что ты привёл нас умирать в пустыне?» – кому бы он мог адресовать эти слова? Зачем они ему. Он бредёт по песку, отгоняя мысли прочь, оставляя следы, исчезающие в следующее мгновение. У палатки Падди Августин спотыкается, по очереди зацепив сначала камень, а затем громко лязгнувшую бутылку. Ждёт выстрела и готовится словить лбом пулю, но ничего не происходит – ветер качает полог почти приглашающее, явно в разрез с представлениями хозяина жилища о гостеприимстве. – Даже мне будет жаль в тебя стрелять. Если Падди Мэйн способен на комплименты, это было что-то максимально к нему приближенное. Августин входит, не глядя на Падди, хотя светлое пятно в темноте сложно игнорировать. Он в вязаном свитере – и это одна из трёх самых безумных вещей в лагере специального боевого подразделения наряду с книгами и пианино. Ан, нет – из четырёх: в палатке Падди стоит видавший виды виниловый проигрыватель. Стоило только его увидеть, как перед глазами Августина возникла соответствующая картина: из разорённого горящего фашистского лагеря бойцы с залихватским улюлюканьем, как настоящие пираты, тащат трофеи – оружие, боеприпасы, провизию, еду и алкоголь; капитан Падди Мэйн, с физиономией окровавленной и довольной, несёт на руках, как что-то, что может быть только самым ценным, увесистый проигрывать. «Брось ты его, окаянный!» – ему говорят. «Прекрасное недолговечно», – отвечает он. Гомер же глупости не скажет. Верно, безумие принимает странные формы на территории формально разрешённого беззакония и насилия. Августин делает ещё шаг, присаживается на один из ящиков, не загромождённый барахлом. Падди следит за ним, глаза-буравчики посреди неухоженной рыжей волосни в другой раз показались бы ему почти комичными. Но поводов для веселья всё ещё нет. Туман в голове густеет, обретает цельность и возникающие из него мысли тяжёлые, грузные, их сложнее отогнать. Неразборчивая немецкая речь, выкрик Галеви, взрыв, ударяющий в спину, и гонящий прочь жар. Августин зажмуривается до рези в глазах, сжимает кулаки, разжимает, потому что в руках не остаётся силы. – Похоже, ты был прав, – произносит он и не узнаёт свой голос. Приходится остановиться, облизнуть сухие губы языком. У слов горький привкус. – Я единственный выжил, потому что успел сбежать. Не успел ничего подумать, а уже бежал, цеплялся за жизнь. Остальные умерли героями. А я не умер. Потому что трус. Падди выдыхает, бурчит что-то неразборчивое. – Не помню, чтобы называл тебя трусом, – говорит после паузы. – Ты говорил, что любовь заставляет цепляться за жизнь и превращает человека в труса. – Зачем ты это помнишь, ты был со мной не согласен. – Теперь я думаю иначе. – Честно, я не думал, что что-то может тебя заставить усомниться в собственной правоте. Я был о тебе лучшего мнения. Нашёл, кого слушать. Августин ощущает себя оскорблённым ещё до того, как приходит полноценное осознание услышанного. Он вскидывает взгляд на Падди, не видит его лицо, но не может выбросить из головы образ ухмыляющейся рыжей бороды – Merde! Ты невыносим. Смешок выходит хриплым, лающим – Падди закашливается. После звука приходит тишина, и какое-то время они оба вслушиваются в неё, думая о своём. – Так это… была любовь? – спрашивает Падди. Спрашивает с той самой скучающей интонацией, которая явно свидетельствует о специально приложенных усилиях, скрывающих что-то ещё. Не смущение же. Скорее – любопытство. – То, что заставило тебя выжить, это была любовь? – Я не знаю, – признался Августин. Сокрушённый, он уронил голову на сомкнутые руки, тяжело со всхлипом вздохнул. – Я не уверен. Я не вспомнил лиц жены или ребёнка, не возникло и мысли о них. Я просто хотел выбраться оттуда. – И вернуться к ним, к любимым людям? Падди подсказывал, вёл к очевидному банальному оправданию, за которое можно было схватиться, чтобы вытащить себя из трясины мыслей, – Августин чувствовал это, но сопротивлялся, не желая обманываться. – Я хотел бы думать так. Но тогда я не думал. – Хм-м, – хрипло промычал Падди. Пошевелившись на своей лежанке, он отвернул от Августина лицо. Его голос направился к хлопающему на ветру тканому потолку. – Если бы я любил кого-то и этот кто-то вернулся бы с боя живым, мне бы не пришло в голову назвать его трусом. Он выбрал бы жизнь и предпочёл меня смерти, – Падди усмехнулся с неясной интонацией. – Нет, это точно не трусость. Августину страшно пошевелиться, чтобы не спугнуть момент редкого откровения. Он даже вдохнуть забывает и дёргается от неожиданности, когда порыв ветра проносится по его ступням. Вслед ему качаются тени, и голос Падди теряется в них. – Трусость – не признавать, что на самом деле этого не произошло. Занавес. Реплика не предусматривает продолжения, голос Падди опускается и затихает в шорохе ткани и песка. Августину остаётся довольствоваться малым. В стремлении сохранить как можно больше деталей, он задаёт вопрос, не веря в возможность ответа: – Когда-нибудь ты расскажешь мне о том, что с тобой случилось? В тусклом полумраке хмурое движение бровями скорее угадывается – воображение Августина дорисовывает ставшие уже знакомыми черты на лице Падди. Задумчивый, почти до печали, взгляд глаз неясного цвета, в которых серость туч и туманность зелёных лугов – что-то бесконечно далёкое от жёлтой и ещё раз жёлтой пустыни. Трескучий голос, надломленный холодными пронизывающими ветрами. Стихи вечно юных и мёртвых на сухих губах:

Едва ли он так же высок, благороден и мил, Как голос того, кто безмолвствует ныне в потемках могил, Поскольку сырой глинозем его жалобный рот залепил. *****

Вновь возникающая тишина отчаянно просит чем-то её заполнить, но потяжелевшая голова Августина тянет его к земле и на ум не приходит ничего лучше, кроме абсурдного и неуместного «аминь». – Не со мной, – отвечает Падди на вопрос, озвученный вечность назад. И добавляет с искренним удивлением: – Разве ты ещё не знаешь? «Да с тобой, тобой», – думает Августин в ответ, но вслух произносит: – Я пытался выяснить, – скупо ухмыляется. – Но твои люди боятся тебя и уважают, не болтают попусту. – В самом деле? – по голосу слышно, что Падди доволен. Тон претворяет шутку: – Есть шанс, что они не станут говорить о том, что мы трахаемся? Августин растерянно моргает, впервые осознаёт, что на нём нет очков, когда пальцы тянутся их поправить. Усмехается от ситуации в целом и своей на неё благодушной реакции. – Без шансов, – говорит. – Но возможно, имея в виду, фигурально, а не буквально. Вроде как мы известные любители философии и поэзии. – Зуб даю, что слово «фигурально», – Падди с акцентом кривляется, – они бы в этом аспекте поняли по-своему Августин смеётся. Игнорирует насмешку Падди, не поддаётся на явную провокацию, вместо чего признаётся в другом, что тоже своего рода провокация. Он осознаёт это, когда говорит: – Но я думал об этом, пока был пьян. Допустил мысль, что секс хотя бы отвлечёт. – Ты всё ещё пьян, – бурчит Падди, на удивление не изобретательно, чему Августин решает оскорбиться, а не принять за галантность. – Ты мне отказываешь? – спрашивает, толком не разобравшись ,шутит ли он или только на половину шутит. Падди в ответ предельно серьёзен. – У тебя есть жена, которая наверняка любит тебя и ждёт. Не столько напоминание, сколько предположение, но отрезвляет. Внутри всё сжалось и рухнуло в дыру, становится тяжело вдохнуть без всхлипа. Августину хочется обмануть себя, убедить, что то жгучее, раздражающее слизистую глаз, не слёзы, то колющее, из-за чего болит сердце, не чувство вины, то душащее, вставшее комом в горле, не страх. …Боже правый, он всегда был таким уязвимым? Августин точно знает, что прошло много больше времени, чем требуется, чтобы сморгнуть слёзы, проглотить ком и угомонить сердце – всё для того, чтобы голос не дрожал, так словно это сможет ввести в заблуждение кого-то вроде Падди. В нём слишком мало веса и слишком много роста, чтобы в сломленном состоянии держать спину прямо, а он всё равно цепляется за лицо, в страхе его уронить, потерять, потому что он мужчина, военный, ему тридцать и когда же ему станет наплевать на всё?! Злость приводит его в чувство. – Ты в это веришь? – спрашивает Августин. Падди безразличен ко времени. Голос звучит уверенно. – По крайней мере, я легко могу это представить. «Я могу представить тебя любимым», – остаётся в воздухе между ними. «Я могу представить тебя любящим», – хочется сказать в ответ. Августин не говорит, но он благодарен, и это чувство немного греет. – ...Я останусь, ладно? Мне хочется побыть здесь. – ...Как хочешь. Подняться сложно, но Августин совершает это усилие, чтобы на шаг приблизиться. Падди возится на своей постели, то ли освобождая Августину место, то ли демонстрируя, что его для него нет. Мысль он озвучивает под стать: – Если бы мы были пьяны одновременно, у нас могло бы что-то получиться. Но можешь быть уверен, впредь я буду напиваться только в одиночестве. Глупый юношеский порыв – иначе то, что делает Августин, не назвать: он подходит к Падди, нависает сверху, опираясь на руки, и смотрит. Пожалуй, даже надеется на то, что Падди из жалости воткнёт ему нож в глотку. Он не может представить, как выглядит его лицо, в нём наверняка осталось мало привлекательного. В сумрачно хмурящемся Падди привлекательного тоже чуть, но притягательного… Вдруг без предупреждения, без объявления войны возникла мысль, что поразила Августина, стянула горло и рот вяжущей горечью: если бы только они встретились раньше, при других обстоятельствах – молодой профессор в Сорбонне и дерзкий аспирант – что-то настолько мирное, что-то из другой жизни, о которой он тосковал, пусть и не жил ею никогда. Что-то настолько нереальное, что его невозможно удержать в руках. Уж точно не в скользких от крови. Они и пригодны-то только для того, чтобы упираться ими в землю и отталкиваться, со всей силой, что есть. – Что за манеры... – вздыхает Падди снизу. – Приходят, выворачивают на мой трофейный ковёр свои тайны и испражняются словами, исповедуются, ожидают того же или чёрт знает чего от меня. Не понимают с первого раза, лезут в душу и провоцируют. Здесь не церковь и не бордель. И не стоит злоупотреблять моей добротой, принимая желаемое за действительное. Августин смаргивает, найдя отповедь Падди явно чрезмерной относительно ситуации, надеется, что выражение лица чётко отражает его мысли, вроде «Прописная истеричка ты, вот кто». – Как много ты говоришь, – сообщает вслух. Отстраняется, но лишь самую малость, делает это медленно, точно давая Падди время передумать. – Вдохновение находит меня в странных местах, – спокойно отзывается тот. У Августина возникает теория, касающаяся говорливости Падди, не включающая его пьянство. Он так защищается. Сильный, безумный, он внушает ужас и не нуждается в том, чтобы защищать себя ещё и словами. Но тела, даже скроенного из металла, ему недостаточно. Потому что он, вероятно, лучше других знает, сколько в действительности в нём металла, а сколько – любви к – Августин не уточняет, там явно обширный список. – Постричь бы тебя, – говорит Августин. – Ты тоже не в лучшей форме, знаешь ли, – огрызается Падди. Он хмурится так, что между насупленными к переносице бровями образуется тупой угол. Августину это кажется милым. – Но если это избавит меня от твоих пошлых поползновений, я даже позволю тебе сделать это. – ... – Что с вами, французами, не так?! – возмущается Падди и какое-то время самозабвенно ворчит. Августин не слушает. Думать о чём-то сложном, он больше не может, не может и дальше терзаться болью – что толку, она всё равно не уйдёт. В палатке Падди его качает из крайности в крайность, и он понял, чем это было всё это время: его словно баюкали под переменчивый речитатив колыбельной. У них есть ещё пара часов, прежде чем жар солнечного света вытравит их наружу в поисках влаги, и если он уснёт сейчас, то потом, может, и не вспомнит ничего из сказанного, случившегося, пережитого. Уже сейчас легко поверить, что ничего и не случилось. Из большего – Падди взял его за руку, обхватил своей горячей ладонью чуть ниже локтя, потянул вниз. Августин, как в омут, упал в его глаза, где небо, туман и трава смешались, насыщая воздухом и живительной влагой. И слова – «Всё пройдёт. Всё однажды закончится. Мы положим конец войне и вернёмся домой» – возникли из ниоткуда, как вера – то, что он обрёл после всех бесчисленных потерь, то, что делил с другими. Вместе с тем он почему-то уверен, что война для Падди не закончится никогда, и разделить с ним веру в обратное, он не сможет. Поиск другого варианта для связи, которая представляется ему зачем-то необходимой, вынуждает его думать. Он ищет ответ даже во сне. И уверен, что уже будет его знать, когда очнётся.