Мотылёк и пламя

      Всё это было похоже на безумие, одно сплошное безумие. Он был настолько ярким, громким и чувствительным, что Даниэлю ничего больше не оставалось, как раз за разом терять голову от ощущений, поддаваясь демону почти во всём и всегда. Азик действительно был как пламя, одновременно согревающее и жалящее так невыносимо больно, что ангел уже бесчисленное количество раз обещал себе разорвать нить, связывающую их.       Всё это было похоже на помешательство. Даниэль будто чувствовал, как прежде неведомое чувство пускает метастазы по его душе, сущности и даже жизни. Он не мог избавиться от всепоглощающей любви, спасительной, но словно убивающей его медленно и мучительно. И не хотелось признаваться, насколько сладкой была эта мука. Ожидания день изо дня, тревожное одиночество, даже яркое солнце, которое без него казалось тусклым, а потом скользящее прикосновение губ на щеке, горячий шёпот около уха, и он снова напрочь забывает о том, что хотел всё это прекратить, пока не стало поздно.       А ещё не хотелось признаваться даже самому себе, что это «поздно» давным-давно наступило. И шанса на возврат уже никогда не будет. Азазель как пламя, тянул к себе его, наивного и влюблённого мотылька, но не подпускал к себе слишком близко. Это невероятно изматывало ангела, потому что хотелось быть ближе к нему, всегда хотелось. Чтобы до умопомрачения зацеловать его губы, сжимая в объятиях так крепко, как только возможно, чтобы больше никогда не отпускать. Чтобы тянуть вниз с плеча ткань чужой рубашки, оголяя постепенно всё больше кожи, на которую Даниэль никогда не мог налюбоваться. Чтобы так, до вспышек перед глазами, дышать одним воздухом на двоих, но всё равно задыхаясь от переизбытка чувств. Чтобы можно было на весь мир кричать о собственном счастье…       Это всё было похоже на пытку. Азик раз за разом давал ему надежду на что-то, что последует за этой затянувшейся прелюдией, но, стоило им возвращаться к этой теме, он зачем-то отшучивался, прятал глаза и так быстро уходил по каким-то внезапно появившимся делам, что ангел даже не мог остановить его. Он будто сам нарочно занимался самообманом, каждый раз отпуская его, каждый раз будто не сумев дотянуться до чужой руки, чтобы удержать. Будто сам знал, где-то в глубине души, что ничем хорошим это не кончится.       Это было похоже на сказку. Бегать вдвоём под дождь, смеяться так громко, будто вокруг них не серые высотки, скрытые за пеленой дождя, а бескрайний берег такого же бескрайнего моря. С ними было только одно ощущение — в мире они совершенно одни. В эти моменты было так до одури хорошо, будто и не было всех этих недосказанностей, всего этого умышленного сокрытия друг от друга горькой правды. Целоваться с Азиком под дождём, сильно сжимать друг друга в объятиях, говорить о том, что в любой холод можно согреться друг другом, а потом смотреть в глаза напротив так долго-долго, что в груди снова начинает саднить болезненно и назойливо. Поцелуи долгие, от чего так сильно не хватало воздуха, ощущение мокрых волос под пальцами и такой же мокрой одежды — всё это так глубоко въелось в память Даниэля, что было похоже на маленькие осколки счастья, раны от которых то затягивались, то снова кровоточили. Порой они даже приносили ему боль от осознания, что такого больше никогда не повторится. Но всё повторялось, и он снова будто взрывался изнутри неподдельным счастьем, радостью и ещё чем-то невыносимо приятным и горьким одновременно.       Теперь Даниэль точно понимал, что такой была любовь. В своих неисчислимых проявлениях, от экстаза до отчаяния, от абсолютного удовольствия до оглушающего разочарования, она пустила свою бесцветную паутину глубоко в сердце ангела. И зовёт Азик его снова в дождь — по этой паутине пробегает быстрая дрожь счастья, разукрашивая её будто в розовый или жёлтый. Или Азик мягко, но настойчиво отстраняет его от себя, говоря о том, что это всё неправильно, — и по ней уже расползается серая или грязно-голубая палитра сожаления.       Он был похож на пламя. Такое же непостоянное, постоянно меняющееся, вольное в любой момент обжечь или спасти. Даниэль и правда спасался. Его любовь, больше похожая на зависимость, не позволяла ему отдаляться от демона, он был просто уверен, что морально убьёт себя, стоит этому случиться. Но он и обжигался. Когда долгими ночами они так упоённо целовались, что в голове уже не было ни одной мысли, и единственное, чего хотелось, это опрокинуть Азика на кровать, он снова останавливался, отшатываясь.       «Из-за меня ты можешь пасть». Даниэль от этого снова чувствовал, как паутина стягивает его сердце крепче, как рождается в нём зудящая, уже привычная боль.       «Я люблю тебя, и меньше всего я хотел бы, чтобы ты повторил мою участь». И Даниэль этому не верил, делая больно самому себе. Больше всего ему хотелось поверить в это, но никакие заверения того, что демон уже давно погубил себя и может погубить и его заодно, на ангела не действовали. Очевидную правду, которую открыто говорил ему Азик, Даниэль будто не видел или не хотел видеть. Глаза застилала слепая и глухая ко всему любовь.       Он так тянулся к Азику, потому что знал — без него жизнь потеряет смысл. Без него он просто перестанет существовать для самого себя. Демон то подпускал его к себе близко, что надежда уже, казалось, подходила к финишу, оповещая о бескрайних далях, наполненных счастьем. То так же быстро отстранялся, сея в душе разочарование, и снова зарождающуюся надежду, которая точно так же не сможет дойти до логичного конца. Ему лишь приходилось раз за разом утыкаться Азику в шею, прикрывая глаза, чтобы не видеть ничего, даже тонкую лунную дорожку, пробивающуюся сквозь задёрнутые шторы.       А ещё это всё было похоже на сон. Счастливый сон, как безграничное море, со скалами тёмных чувств, которые рождают отчаяние, слепое доверие и выдохшаяся изодранная в клочья надежда. Всё было так правильно, по-особенному прекрасно и волнующе. Реальность будто вся полностью оставалась за стенами небольшой квартиры, стоило им остаться вдвоём. Даниэль будто познавал этот новый, необъятный мир через Азика. Тот порой говорил безостановочно, с такими красочными подробностями, что ангелу казалось — он будто сам когда-то давно был везде, что ему описывал демон. Стоило закрыть глаза, положить голову Азику на плечо, и чувство защищённости на этот короткий миг тушило собой все негативные эмоции.       Но всему приходил конец. Но даже этот восхитительный сон рано или поздно кончался. Азик снова собственноручно воздвигал между ними стену, сам прекрасно понимая, что она не продержится до следующей ночи. Ангел вряд ли подозревал, что у самого Азика находились причины для этого. Он так любил его, что просто не мог себе позволить утянуть ангела за собой, безрассудно погубить его, отдав душу на растерзание аду. И каждый раз он срывался, мучая себя всё больше и больше, боясь того момента, когда он не сдержится и всё-таки заставит ангела окунуться в пучину греха. Сложно было держаться, когда Даниэль с такой любовью и отчаянием смотрел ему в глаза, но отпустить его окончательно демону не хватало сил.       Только бегать целоваться под дождь, готовить друг другу какао холодными зимними ночами, проводить время в молчании, пока крылья ангела мягко обнимали их обоих, — это всё было словно гранью, на которой Азик всё время опасно балансировал, грозя свалиться вниз. А значит, потянуть за собой и Даниэля. И Даниэлю ничего не оставалось, как молча следовать за ним куда угодно, находя небольшое счастье в коротких прикосновениях, поцелуях и объятиях.       А Азик будто, правда, был огнём, на свет которого ангел неизменно летел, грозя без него погибнуть, но и не смея прикоснуться к нему, боясь сгореть в его пламени окончательно.