Мой личный Ангел

      — Ты на кого пасть разявила, блядь колдовская? Ты хоть понимаешь, кто я?! — душераздирающий свист пощечины поглотил в себя все звуки, прежде чем лицо обожгла резкая, уже знакомая боль. Ощущая на губах тот же противный металлический привкус, Ангелина все сильнее прижимала к себе дрожащие колени, больше всего мечтая стать одним целым с этим холодным бетонным углом, стать невидимой для всего мира. И самое главное, от него — того, чьи глаза все сильнее и яростнее наливаются кровью, отражая огни самой Преисподней. Изосимова должна была знать — знала, что в её любимом, драгоценном супруге живёт бес — настоящий Дьявол, но отчего-то упрямо, как и всякая любящая женщина верила в то, что сможет помочь ему справиться с этой дрянью — все-таки, неслабая ведьма, а не баран нагадил. Да только вот не справилась она — дрянь оказалась сильнее и захватила власть над телом и рассудком мужчины, сожрав его, точно паразит.       А теперь имела твердое намерение также уничтожить и ее….       Причем, прямо здесь и сейчас, что четко осознала Ангелина, увидев, как чудовище резко схватило со стола бутылку, так жутко и многообещающе занеся над головой женщины…       Миг стал вечностью. Изосимова в бессильном ужасе закрыла глаза, умоляя все тёмные и светлые силы только об одном — чтобы все это, наконец, закончилось…       Уже без разницы, как именно.       Но… Ничего не происходило. Секунда, две, три. Это немое, неожиданное бездействие начало сводить с ума, ввергать в ещё большую панику, рождая в голове самые страшные, невероятные сценарии и заставляя в конечном итоге открыть глаза.       И…       В буквальном смысле обомлеть от увиденного…       Её деспотичного, одержимого бесом мужа больше не было. Но и предполагаемой пустоты не образовалось. На его месте стоял… Ангел, не иначе ли? Нет. Всего лишь её конкурентка, имя с ней одно носящая, да только можно ли было её признать в белом платьишке ситцевом, да с легкими золотистыми кудрями, так красиво и элегантно развевающимися на невидимом ветру. Истерзанные губы разошлись в улыбке сладостной, а в голове пташкой залетною закружился один-единственный, совсем не соответствующий ситуации вопрос — а почему же она не может являться в таком виде на испытания?       Точно угадав мысли женщины, «Ангел» подарил ведьме короткую усталую улыбку, прежде чем сделать первый осторожный шаг в ее сторону.       Не найдя в себе силы двинуться с места, деревенская ведьма заворожено, точно зельем морочным опоянная, наблюдала за неспешными, плавными движениями приближающейся к ней девоньки. На ум просились сравнения с кошкой или рысью-царицей леса, да не к месту были — и они могли позавидовать её грации и скорости перемещения.       Наверное, именно поэтому в сознании не отпечаталось момента, когда она оказалась так отчаянно, непростительно близко. Опустилась на корточки, да как заглянула в глаза своими зелёными, словно бы душу всю из глубин желая выскрести да с собою забрать…       Планируемый выдох затерялся где-то в лёгких, а сердце съежилось в груди котёнком крохотным, когда тёплая мягкая ладошка девоньки запястья коснулась да заскользила к предплечью в неспешном, ласковом поглаживании.       — Все закончилось, слышишь? Закончилось. Это тебе только кажется… Кажется, — вкрадчивый хрипловатый голос с такими непривычными в нем нежными, волнующим нотками, гладил, услаждал слух, зазывая в сон безмятежный, да благостный. Но нет, девонька, так просто ты меня не возьмёшь!       — Что… происходит? — собственный голос казался далёким, глухим и… растерянным?       — Тш… — рука Лины, до этого вольготно по предплечью разгуливающая, легко и естественно, точно первый лучик солнца земли еще не пробудивший, коснулась щеки. Всё мысли и метания тотчас покинули голову, оставляя лишь чистую мелодию ее удивительного голоса. Прикосновения теплой, ласковой ладошки, которые хотелось впитать в себя, как корни дерева соки щедрого дождя питают, почувствовать каждою клеточкой, только вот веки упрямо, невыносимо смыкались, грозя неминуемо растворить это дивное диво в привычном мраке боли и кошмаров…       Которых больше не случится — случится лишь спокойный безмятежный сон, растревоженный только лучами утреннего осеннего солнышка… ***       …Ангелина проснулась уже в незнакомой доселе деревне Стояново, где, согласно решению многоуважаемой редакции «Битвы экстрасенсов», должно было проходить следующее испытание. В пробудившемся микроавтобусе уже вовсю гудела жизнь: операторы активно готовились к съёмке, выволакивая оборудование на улицу; мирно проспавшая рядом с ней всю ночь Лена, теперь сидела в самом начале автобуса, обсуждая с Пыживым возможность существования гипноза в мире магии; делец-чернокнижник во все свои тридцать два улыбался красивой, хохочущей во весь голос, блондинке. Джебисашвили сидела рядом в своей фирменной черной шапочке, вальяжно закинув ноги одна на другую и безумно напоминая Изосимовой гопницу Люсю с соседнего двора.       Женщина потерла руками глаза, отчаянно пытаясь выскрести из них образ того светлого Ангела, что явился к ней во сне. И почему она увидела её там в белом, таком восхитительном платье? И почему бы ей не носить такое в реальности? Грех красоту природную прятать под одеждами бесовскими. Стоп! Ангелина мотнула головой, отчаянно пытаясь вытряхнуть из неё навязчивое видение. О чем она вообще думает? Что это вообще было такое? Реально магическое воздействие? Бред воспаленного воображения? Подобного рода кошмары не снились ей уже давно, со времен развода с бывшим супругом, но с приходом на «Битву» они стали чаще, реалистичнее. Они изматывали женщину до изнеможения, не позволяя ей нормально выспаться после съёмок и набраться сил перед ними. Поразительно, но после сегодняшней ночи Ангелина чувствовала себя весьма бодрой и отдохнувшей, что радовало, да не могло не удивлять. Хм, неужто и правда кто-то ритуалил, пока она спала? Тот, кто ритуалить не умеет (ага, ага). Только вот — зачем это ей? Наверное, если бы в её сон пожаловали Лена, Шлахтер, или тот же Ариэль, она бы далась диву куда меньше. Но то, что это была именно она, наполняло душеньку каким-то необъяснимым, невероятным трепетом и теплом…       Джебисашвили поразила её с самой первой встречи. Яркая. Взрывная. Безбашенная. Умеющая каким-то образом, странным, непостижимым разуму, завораживать людей, полностью их волюшку забирая, да своей подчиняя. В том числе, и её волюшку — иначе Изосимова никак не могла объяснить, отчего она, такая сильная колдовка, и слова вымолвить не смеет, когда та рядом оказывается, безмолвно слушая бред об отсутствии порч и проклятий, при этом абсолютно точно зная, что Лина не права. Но, тем не менее, её слушали все, да перечить не смели, проникаясь невероятной, неведомой Ангелине магией, которая завораживала и пленила, как пенье птиц неведомых. Женщине безумно хотелось узнать, что это за сила такая, и как она с ней работает, да только стоило ей оказаться близко — совсем рядом с медиумом, все слова в горле застревали, и там навсегда оставались. Внутри все сжималось, и хотелось бежать, бежать со всех ног, куда глаза глядят — да глядеть они все упорно хотели на эту девушку, которая бросала на неё такие же короткие задумчивые взгляды, однако не решаясь прямо подойти к сопернице и затеять беседу…       А «Битва» тем временем спокойно шла своим чередом, принося новые тяжёлые испытания, отрады и кручинушки, победы и даже…поражения? Несмотря на то, что испытание с поиском единственной «чистенькой» девушки среди пятерки блудниц было с треском провалено, увидеть свою фотографию в треклятом черном конверте Ангелина не ожидала никак. Притом, что данное потрясение стало для женщины далеко не единственным в тот бесовский день: первое же торжественно да горделиво переступило порог готического зала в том же ослепительно-белом платье, вызвавшем ощущение дикого дежавю и неумолимое желание вновь почувствовать на себе мягкие нежные руки Ангела из той полуночной сказки. Впрочем, это желание было едва ли исполнимо наяву. Эта, реальная Лина не торопилась проявлять к ней тёплых, да и вообще каких-либо чувств, тогда лишь коротко бросив что-то о том, что все трое прошли испытание. В тот момент Ангелине отчаянно захотелось повернуть время вспять и нарочно провалить это чёртово задание, чтобы выбыть из проекта и, наконец, избавиться от опостылевших кошмаров, которые не давали ей покоя ни во сне, ни в реальной жизни!       Главным из которых стала Джебисашвили… ***       Испытание в забытой всеми возможными силами и божествами деревеньке под Тверью, как и предвиделось, закончилось поздно. Только к двум часам ночи изнуренные экстрасенсы и участники съёмочной группы обрели долгожданную возможность занять свои места в уже ставшем родным микроавтобусе, чтобы, наконец, отправиться в столицу. Ангелина очень хотела надеяться на то, что изматывающее испытание и часы драгоценного сна, потерянные за душевными беседами с поклонниками прошлой ночью, сделают свое дело, и Морфей в кой-то веки проявит к ней милосердие, но…       Снова. Он. Эти бешенные, горящие Адом глаза. Она — беспомощная и не имеющая никакой возможности противостоять бесовским проделкам. Безжалостный холод угла, который она вновь чувствует спиной. Из которого нет пути никуда — как и из этой, переживаемой раз за разом, ситуации.       — Думала спрятаться от меня, сука?! Думаешь, я тебя не достану! Черта с два! Теперь тебе точно пиздец! — миг — и невозмутимо стоящая у стола табуретка оказалась поднята вверх — в аккурат над ее головой…       Ангелина зажмурилась, сильнее вжавшись в холодную стену, уже привычно надеясь на быстрый и безболезненный конец своих страданий. Или же на… Нет! Такого просто не может быть! Лина не станет ритуалить снова! И кто сказал, что она ритуалила тогда? Не умеет она, да и зачем ей это нужно? Уйми, Гелечка, одурманенный Линой и тем мимолетным видением рассудок и прими, наконец, этот удар! И пусть все прекратиться — раз и навсегда — и во сне, и в Яви!       — Только не сегодня, — хрипловатый, насмешливый голос, сладкий, как мед, и знакомый, как прохлада родных земель карельских, тёплым, живительным ручейком просочился в душу, успокаивая, да сделать вдох позволяя. Женщина, хотела было открыть глаза, чтобы вновь узреть милый лик своего Ангела, но стоило её мягонькой нежной ладошке, точно залетной пташке на ветку, опуститься на её бурную головушку, как это желание мгновенно отпало, сменяясь уже знакомой, сладостной дремой…       «Не спать, Ангелина! Открой глаза! — оказавшийся на этот раз удивительно стойким рассудок упорно противился действиям девоньки. — Ты же снова пробудишься утром и не узнаешь, что это было такое!»       Невероятным усилием воли женщина все же распахнула глаза. Их встретил полумрак ночного салона микроавтобуса. Конечно же. Это все был сон. Очередной кошмарный… (прекрасный?) сон. Только как объяснить мелодичные, баюкающие, до боли знакомые звуки, раздающиеся над самым ухом и перебивающие мягкий шелест шин, скользящих по шоссе?       Как объяснить тёплую, чуть покалывающую тяжесть, укрывающую голову нежным защитным куполом мягких ладоней?       Неужто правда? Неужто… Лина?       Поверить в это было также сложно — невозможно. Как и позволить этой недоведьме-соплюшке лезть, точно в чужой монастырь, в голову сильной опытной ведьмы, да еще и наводить там свои порядки!       Изосимова отчаянно тряхнула головой. Эффект подействовал, и тяжести на затылке больше не ощущалось. Неужто и здесь пригрезилось? Ну, конечно же! Спит по три часа в сутки, вот и мерещится всякое. Но, повернув голову в сторону этого «всякого», Ангелина увидела два зелёных огонька, хищно, по-кошачьи вспыхнувших во тьме салона.       Таких глаз точно не может быть у Ангела или Херувима. Но женщина нисколько не сомневалась в том, кто же стоит перед ней.       — Что… ты делаешь? — собственный голос казался, как тогда тихим и растерянным. Оно и немудрено — откуда знать даже ей, сильной, прошедшей огонь и воду, колдовке, как следует себя вести в подобных ситуациях?       Тем более, в ситуациях с ней.       При ней — той, которая за весьма непродолжительное время их общения, успела стать кем-то большим, чем просто соперницей.       Чем-то более реальным, чем сладкий ночной морок.       Тем, что в сердце забралось, как червь в спелое яблоко, да и решило там остаться, пожирая его, да посмеиваясь.       Вот и сейчас карельская ведьма не видела — чувствовала на губах Джебисашвили лёгкую насмешку.       — А разве тебе это было не нужно?              Ангелина пожала плечами. Что тут уж скажешь? Можно юродивой притвориться или слукавить, да толку с этого? Все равно ведь знает всё. Читает тебя, как открытую книгу. Ох и вляпалась ты, Изосимова. Как в брод, как в трясину болотную. И выхода нету ведь — только тонуть и остаётся, пока эти чертовы зелёные глаза изучают тебя и всю душу твою до дна, в нечистоты погружая.       Или из них вытаскивая?..       — Это не шутки, Гель, — Боже мой, и почему собственное имя сочится с этих уст чистым нектаром — даже если произносится, как сейчас, с укоризненной, строгой интонацией. — К доктору тебе надо. К психотерапевту сходить, таблеточек попить, а то реально кукухе и отлететь недолго, — лёгкое ненавязчивое прикосновение — и медиум растворилась в темноте салона, оставив на предплечье маленький ожог, на сердце — чувство горькой, невыносимой обиды. Конечно, как же мы без фирменных приемчиков-то? Запамятовала, что ли, девонька, что я тебе не затюканная героиня очередного испытания, а ведьма с тридцатилетним стажем работы? Тоже мне, нашла полоумную, да убогую. Лечиться мне, видите ли, пора. А впрочем, может, и правда пора. Только вот не найти спасения и снадобья от моей главной болезни, которая терзает меня наяву и в кошмарах, ни жизни, ни сна не давая…       И имя ей — Ты. ***       Ангелина проснулась посреди ночи в до боли знакомом холодном поту. Цифры на экране айфона показывали 4:55. Накинув на себя легкий халатик, женщина уныло поплелась на кухню. Залпом осушив целый стакан ледяной воды, она подошла к окошку. Гнетущая, беспросветная темнота едко усмехнулась в глаза, не подарив ни малейшего намека на рассвет. Изосимова в бессилии прижалась лбом к холодному стеклу, вдруг почувствовав на своих щеках горячие капли горечи и отчаяния. Господи! Когда же прекратится все это? Когда же, наконец, её мирный ночной покой перестанет нарушать он — бывший супружник, настоящий, во всех смыслах, кошмар, и просто Дьявол во плоти! Сегодня он был особенно жесток — женщина смутно помнила все изощренности его пыток, но по-прежнему остро ощущала их на себе — даже сейчас, после пробуждения. Он продолжал, упорно продолжал губить, уничтожать её — и не было от него никакого спасения. Как и не было её светлого милого Ангела, который так бережно и самоотверженно оберегал её сон по пути на испытания. Конечно, Джебисашвили давно уже дрыхнет дома под бочком у мужа и в ус не дует. А как иначе? Странная, едучая тоска змеей заползла в сердце, да и осталась лежать на груди тяжким бременем. А в общем-то все правильно, все так и должно быть. Не наглей, Гель. Была у медиума возможность руку помощи протянуть — протянула, помогла, по-приятельски, по-сопернически, за что ей огромная сердечная благодарность. Не будет же она срываться посреди ночи и сон твой стеречь паче зеницы ока! И не надобно. Самой надо разбираться с этим, да тараканов из головушки изгонять. Взаправду психотерапевта поискать, что ли. Авось поможет, девонька-то плохого бы не посоветовала…       Душераздирающая трель дверного звонка каленым молотом ударила по ушам и по оголенным нервам. И кого там могла в столь поздний час принести нечистая?       Ещё на подходе к двери, она ощутила бешенную, до боли знакомую энергетику, способную, кажется, вырубить лампочки во всем доме. Боженьки святы, да такого просто не может быть!       Может.       В чем смогла собственными глазами убедиться Изосимова, когда отворенная дрожащими руками дверь явила ее.       Ее личного Ангела.       Ее дорогую девоньку.       Ее Лину.       Джебисашвили (если это, конечно, была она, а не очередной морок измученного недосыпом мозга) стояла перед ней в осенней чёрной курточке и красной, так любимой ею шапочке, с загадочной полуулыбкой и бутылкой чего-то, пока не до конца определённого, но совершенно точно высокоградусного.       — Ну и кого тут призраки из прошлого ебут во все щели опять? Щас мы их махом реинкарнируем! — её заливистый мелодичный смех вторил музыке её ухоженных ноготков, выбивающих мелодичную дробь о гладкую поверхность черного блестящего стекла. Ангелина втянула носом воздух. Нет, трезва, аки стеклышко. Странно, тем более странно.       — Юрьевна, ты уснула на ходу, что ли? Я, конечно, безумно рада, что это свершилось, но нахуя я пришла, в таком случае?       — Так на х… зачем же ты пожаловала на порог ко мне? — ещё до конца не веря в реальность происходящего, женщина заворожено наблюдала за ловкими, уверенными действиями соперницы, каким-то непостижимым образом успевшей прошмыгнуть внутрь квартиры и теперь активно избавляющейся от верхней одежды. Шустра девка! Наверное, так же ловко в сердце моё забралась, запрыгнула, как в хвост уходящего поезда, а я и не заметила — на свою беду.       Беду ли?       — Лечить тебя пришла, бабонька, — тряхнула солнечными кудряшками медиум. Девушка уже повесила куртку на крючок в прихожей, и теперь Ангелина имела счастье созерцать ее ослепительно-белую кашемировую блузку и тёмно-синие джинсы, так изящно обтягивающие стройные ножки.       — С каких это пор ты в психотерапевты подалась, радость моя? — весело, от души засмеялась Ангелина, по пятам следуя за гостьей, уверенно двигающейся по направлению кухни.       — А ты не догадываешься, Изосимова? — Лина резко остановилась посреди коридора, повернувшись к тотчас остолбеневшей ведьме. Её глаза полыхнули в темноте мягким изумрудным свечением. — С тех самых пор, как на моём пути повстречалась одна пиздецки красивая колдовка, кошмары которой стали моими собственными, — тонкие руки медиума нежно, но уверенно обвили шею Изосимовой, а мягкие сочные губы требовательно и безапелляционно впились в растерянные уста Ангелины безудержным, головокружительным поцелуем.       Поцелуем, в один миг растворившим в себе все.       Прошлое. Худое. Ненастоящее.       Пережитые и до сих пор переживаемые горести, которые довелось им пройти — когда-то и прямо сейчас, прежде чем, наконец, обрести друг друга…       Обновлённых, счастливых и немного сошедших с ума — притом, что к хмельному напитку, принесенному Линой, никто пока даже не притронулся.       — Ну что, ебанем по бокальчику? Закрепим так сказать, результат? — ловко метнувшись в коридор, Джебисашвили торжественно поставила на стол заветную бутылку. — И пусть все кошмары идут на хер!       — Пусть идут, — тепло улыбнулась Ангелина, тихо любуясь своей девонькой и негаданно-неожиданно понимая, что кошмаров больше нет и не предвидится.       Ведь сегодня, здесь и сейчас, её самый главный кошмар стал её самым главным Счастьем…