Истина в вине

Все свои самые глупые и опрометчивые поступки Анатоль Курагин совершал именно тогда, когда был пьян, и в большинстве из них был повинен никто иной, как Фёдор Долохов, офицер Семёновского полка. Фёдор и сам не знал толком, зачем так усердно подливал вина этому мальчишке, этому глупому франту; но тот никогда не отказывался, только усерднее работал кадыком, запрокидывая голову, и тонкие струйки то и дело сползали по его крохотным усикам. Возможно, все дело было в том, что Курагин никогда, никогда не перечил ему. Ни в чем. Долохов не единожды видел, как загорались глаза Анатоля каждый раз, когда он обращался к нему с какой-нибудь невинной просьбой, шутил или просто обменивался приветствием. Преданность младшего товарища забавляла, а порой и почти раздражала, заставляя Долохова отвечать ему резко, почти грубо. Странно, но тот никогда не обижался на эти отповеди: то ли не умел, то ли не подавал вида; и оттого Фёдор принимался сердиться уже на самого себя, но все равно продолжал отмахиваться. Да и мало ли их было — юнцов, очарованных его умениями, его везением, его удалью? Много, и в то же время никого — никого, кто мог бы сравниться в этом восхищении с Анатолем. Но Долохов решительно не собирался принимать его всерьез, хотя и разрешал проводить рядом с собой непозволительно много времени. Одним из его развлечений стали попытки напоить юношу, попытки весьма успешные и заканчивающиеся обычно каким-нибудь казусом: то беспардонными приставаниями Анатоля ко всем девицам, встречавшимся на пути; то какими-нибудь глупостями, совершенными на спор, а иногда и карточными долгами, которые, впрочем, не сильно волновали Курагина. На следующий день Анатоль смеялся вместе со всей честной компанией и не высказывал Долохову никакого неудовольствия. Как будто и не догадывался вовсе, что Фёдор просто-напросто над ним издевался, и офицеру вновь становилось почти стыдно, — но только почти. Кто такой, в сущности, этот молодой Курагин – так, повеса, пустослов… Но как он смотрел на него! Внимательно, ласково и, честное слово, почти влюбленно. Долохов уверял себя в том, что ненавидел чувствовать на себе этот взгляд, но каждый раз, когда Анатоль отворачивался или уходил, прощаясь, Фёдор чувствовал, как внутри что-то пустело. Однажды, по своему обыкновению, он вновь заставил Анатоля напиться. Едва тот расправлялся с очередным опустевшим бокалом, он неизменно подставлял новый, и Курагин покорно глотал багряную жидкость, едва заметно морщась и смешно фыркая. Толпа гусаров ревела и хохотала еще громче, чем всегда: молодых солдат вот-вот должны были отправить ближе к границе — туда, где вовсю уже шли боевые действия. Охваченные предчувствием скорых трагедий, молодые люди нарочито бесновались, прощаясь со спокойствием, со свободой, с прошлым. Спиртное текло рекой, кругом то и дело вспыхивали драки, и Долохов, конечно, тоже не терял времени даром. Вцепившись в подлокотники своего кресла, он пристально наблюдал за Анатолем, который уже раскраснелся и плохо держался на ногах. И что он мог найти в нем? На полных губах застыла безмятежная улыбка, курчавые волосы не слишком опрятно растрепались, такой привычный преданный взгляд уже начал мутиться… — Пей, — негромко сказал Долохов и подал ему початую бутылку, – пей. И Анатоль пил. Прямо из горла; а когда рука Курагина дрогнула, по безукоризненно отглаженному мундиру расплылось пятно, как будто на груди у него кровоточила невидимая рана. — Пей, — прошептал Фёдор. Он сам не мог пить: ни один глоток не прошел бы в его отчего-то вдруг сжавшееся горло. Анатоль пьяно икнул и выронил опустевшую бутылку, а потом, спотыкаясь, шатнулся к нему навстречу: Долохов едва успел привстать и подхватить его под мышки, прежде чем он бы свалился прямо на осколки. Курагин что-то бормотал невнятно; мучительно проговаривая знакомые слова, хихикал, утыкаясь головой Долохову в плечо. От него пахло резко и сладковато одновременно, и Фёдор глубоко вдохнул этот странный запах, чувствуя, будто сам пьянел. Закинув руку Анатоля себе на плечо, он потащил его наверх, где были лавки: должно быть, он все же переусердствовал на этот раз. Уложив его, почти уже бесчувственного, Фёдор собрался было уйти, но пальцы Курагина — тонкие, слишком изнеженные для того, чтобы быть пальцами солдата, не отпускали. Анатоль все пытался подняться и тут же заваливался обратно; Долохов мог бы легко стряхнуть его руку, как обычно стряхивал с себя все его знаки внимания, но чужие голоса, доносившиеся снизу, словно подстрекали его совершить глупость, граничившую с безумием. Не все же только Анатолю делать глупости. Курагин жался к нему, жарко дышал перегаром и что-то лепетал, а Фёдор целовал завитки у него на макушке. Он был абсолютно трезв и в то же время словно не в себе, но что толку было думать об этом… В конце концов, они собирались на войну. Имели право.

***

— Пей, — приказал Долохов, поднося ему ко рту сосуд с… нет, не с вином, конечно — со спиртом. Тот застонал, не открывая глаз, протянул вслепую руку, и Долохов взял его за пальцы — все такие же нежные, как и раньше. — Пей, — прошипел он с нажимом, и накренил стакан, заставляя Курагина кашлять, захлебываясь. Под грязной тряпкой, заменявшей одеяло, виднелись очертания его тела, а именно — пустота вместо ноги. Теперь Фёдор видел настоящие кровавые пятна на его одежде, и они совсем не были похожи на винные — ничуточки. Анатоль снова как-то жалко всхлипнул и принялся глотать — послушно, как всегда. Долохов видел следы от слез на его лице; чувствовал и свои слезы тоже… странно. Что ему до этого мальчишки, недалекого и наивного? И все-таки он оставался в этом месте, среди смрада и воплей, среди трупов и тех, кто боролся, пытаясь избежать этой участи. Он заставлял Курагина пить, чтобы помочь ему избавиться от боли. Только сейчас Фёдор понял, что Анатоль всегда пил именно для этого.