Смех и грех.

Ханемия Казутора. 21 год. Токио. Не мог он представить себя в качестве приличного студента мед-фака, не мог вообразить, что когда-то отпустит своё лихое, бандитское прошлое нежного пубертата, что сожжёт форму Вальгаллы: износившуюся в многочисленных побоях, катаниях по асфальту и немыслемо плотно въевшихся в белую ткань багровых пятнах. Но, по сути, оно само отпустило, нет, безбожно выкинуло его с обрыва надежд на светлое будущее и исчезло, распадаясь кусочными обрывками бударажуших воспоминаний в каждом сердце уходящих бандитов, что унесут их навсегда, каждый своей дорогой. Для Катзуторы этой дорогой стала «нормальная» жизнь. Думает: «Сдам экзамены, поступлю в универ, найду работу… А дальше, куда судьба занесет. Вряд ли я уже способен на что-либо влиять.» и с привычной тоской в глазах, гонимый прохладным сентябрьским ветром, в белом халате, плетётся зачисляться. Банда достигла точки невозврата и расспалась. День проходрт, как в тумане. Толпы нарядных зевак всех специаольностей линейкой выстроились около парадного входа перед главной тёткой у микрофона, что готовилась открывать новый парад лицемерия. — Здравствуйте, уважаемые студенты! — дальше этой фразы он не слышит ничего, всë её монотонное, принудительное чтиво глухим шумом проносится мимо ушей, когда Ханемия встречается взглядом с его затылком. Долговязый, худой парень от которого за метры разит свойском безумием, шевелюра, как и прежде, взъерошеная, устремляется кончиками в небо, вдоль неё жёлтой полоской зарастает их общее прошлое, что проливается с глаз Катзуторы скупою слезой. Его эмоции остаются без внимания незнакомого окружения. Каждый думает о своём, вешая на бывшего вальгалловца ярлык, мол «расчувствовался от речей директора». Но они даже не представляют, сколь разрушительно было течение его мозгового штурма в тот момент, когда он, вытаращив глаза, сверлил ими высокого незнакомца со странной серьгой в ухе, не в силах даже окликнуть того по имени. Не в силах ухватиться за этот последний спасительный якорь в его море осточертевшей рутины и одиночества, гнили и суицидальных помыслов, приходящих по ночам. Он безумно скучал. Он безумно хотел туда вернуться. — Удачного вам учебного года и хороших выходных! — на последних словах, люди стали расходиться по разным сторонам. Вместе с ними неспешно отдалялся и тот парень, с каждым шагом более сливаясь с толпой. Это был его последний шанс. На заключительных аккордах внезапной смелости, пуще всего боясь обознаться, Катзутора набирает в лёгкие воздух и окликиевает его в спину: - Ханма! - сердце пропустило удар. Два. Три. Стоило этим словам вырваться наружу, Ханемию берёт ступор и он в немом ожидании ждет реакции, готовясь хоронить себя в любой момент. Тут, названный резко останавливается, но не поворачивается, будто издеваясь над источником голоса. Казутора срывается с места и, быстрым шагом приблизившись, кладёт вспотевшую руку ему на плечо: - Ханма Шуджи. Я нашёл тебя. - Хья-ха, и на кой же черт ты меня искал? Продолжение следует.