ты ломаешь мои кости и вгрызаешься в плоть

я не злюсь на тебя, о нет, пелле, просто меня заебали собственные крики и ожидание. так сложно поднять задницу с матраса и открыть двери? почему ты игнорируешь меня?? дрочка, а, пелле? разве твоё смертоносное «я» вышло на новый уровень? теперь ты из принципа не собираешься встречать меня. хорошо, окей, я возьму несчастную лестницу, дабы попасть в дом через окно и хорошенько трахнуть тебе мозг. совершив все махинации с проникновением, я не позволяю эмоциям переполнить себя же. лёгкое раздражение, не более. вот только и оно мешается, авантюрно мешается с испугом, негодованием и восхищением одновременно. меня настигает характерный запах, принадлежащий окончанию земного и, естественно, сама картина. именно картина, грёбаное искусство именнуемое «пер ингве олин», но здесь лишь тело, а сущность, блядская сущность натуральной смерти, дэда, она резала бледную кожу, рвала, словно ткань. ткань, неделями гнившую в лесной земле. ты хотел быть похожим на мертвеца, ты — мертвец. кровяные разводы, кусочки черепной коробки и её содержимого, размозженного по полу — тому подтверждение. я судорожен, я не осознаю, мысли собираются в ёмкие строки непропечатанных букв. хочется запечатлеть этот момент. я не посмею сдвинуться с места, разглядывая свернувшуюся кровь на твоих запястьях. кожа бледная, тело, потерявшее жизнь. это не важно, это, блять, не важно. ты настолько близок к нашей личной утопии, где старух после воскресной молитвы трахает святой отец, бесы завтракают новорождёнными, а мы даём громкий концерт избранным, обливая кровью фанаток с текущей от нас пиздой, что уходишь дальше, найдя долгожданный личный покой наедине с превосходным ничем. ты отдался. поэтому я отдам часть себя твоему телу, тебе ушедшему. падаю на колени, выражая непорочный восторг. пятна крови. я дотронусь до них пальцами, поджимая губы, не сводя глаз с твоей натуры. это дразнит, возвышает. я не был знаком с тобой богоподобным и, разбивая черепную коробку дробью, ищу потерянную душу. а была ли она у тебя? казалось, ты отдался лесу полноценно, когда снова попытался скрыться в его затишье. теперь затишье в доме. ты наверняка приволок за собой гнилых сущностей: утопленников, жертв насилия и грязных сучек, не успевших вовремя вырваться из чёрного джипа. к твоему образу всегда хотелось подкинуть несколько мертвяков, зная то, как тебя заводит подобное. твоё тело начинает разлагаться быстрее, когда ты наконец соответствуешь своим фантазиям. хотя, знаешь, улыбка твоя на лице сидела клёво, мне нравилось улыбаться вместе с тобой. сейчас и губы вижу слабо. кровь, кровь, кровь. чувствую присутствие твоё, легкое, приятно омрачающее, приятно спускающее на землю. а я на земле? мне хочется тебя на землю. мне не хочется плакать. лишь руки разглядывать, покрытые ранами, шрамами, кровавыми подтёками и разводами. хочется.. поближе подобраться к волосам светлым-светлым, ангельски светлым, я бы сказал, да как бы не оскорбить твоё раздутое отмершее эго. хочется нимб твой увидеть, каков сиял на солнышке, когда ты закидывался своей дрянью, томно прикрывая глаза. ты принуждаешь меня восхищаться собой, дэд. ты принуждаешь меня. — не обижайся, если испачкаю твои шмотки, окей? — руки, мелкая дрожь и голос такой, словно я под куревом. словно разложение трупа задурманило окончательно, вызывая слуховые галлюцинации. словно я слышу тебя. пальцы судорожно оглаживают ширинку, протягивая замочек. губу прикусываю. нет, пелле, мне не стыдно, маленькое смертоносное поражение. ты — туберкулёз в моих лёгких, ты — раковая опухоль, где-то глубоко внутри. ты ломаешь мои кости и вгрызаешься в плоть, когда я позволяю себе приспустить нижнее бельё, поспешно обхватывая возбуждённый до зуда член. как только взгляд скользит вдоль милых черт, а может и вдоль того, что осталось от них, низ живота тянет. личинки зверели (говорят, у обычных людей это бабочки, но я отдам предпочтение личинкам), расталкивая органы, раздвигая перед собой тонкие рёбра. мне оставалось прикусывать язык, губы, подавлять влажные вздохи, скрывать наслаждение, дабы хоть как-то вставить это в рамки внушаемого себе ритуала, в котором сперма — слёзы сатаны. они должны осесть на твоей ледяной, мёртвенно-бледной коже, на твоих длинных пальцах, поверх застывших каплей крови. я же головку массирую, легко, ненавязчивыми движениями, не позволяя себе задерживаться на столь прихотливой эрогенной зоне. было бы клёво натянуть остатки твоего лица на свой член, но я не позволю себе, моё маленькое грязное нечто, сделать что-то подобное, поэтому, обхватывая себя вновь, я толкаюсь в руку, мокрую от предэякулята. грязная порнография. грязный фильм. я бы хотел сняться с тобой в подобном. апрельская гладь на моих воспоминаниях осядет влажностью, какую чувствую сейчас, затуманит разум, как дым сигарет, которые я прячу под подушкой. в апреле чудесно всё. в апреле рождаются предатели, живут повидавшие и умирают понявшие. такой он — уёбский и чудесный апрель. месяц для слабых волей, для тех, кто вытерпит очередные осадки в виде крови девственниц, вечных слёз, моральных терзаний, собственного перерождения во имя сатаны. собственной смерти. во имя… зла, покоя, леса. ты — зло, ты — покой, ты — лес, ты — уёбский апрель. ты — леденящий душу январь. ты — горсть снега за шиворот в минус двадцать пять. и я не смею останавливаться сжимать себя, двигаться. мастурбация, пелле, мастурбация на твоё тело — самое невинное, что я могу и хочу сделать. на глазах влажность, в груди скребутся бесы, просятся на волю, просятся к твоему телу, просятся зарыться в остатки волос. чистый блонд. просят уткнуться носом в шею. от тебя вкусно пахло. от тебя вкусно пахнет? мне… не хватает тебя, блядский пелле. мне не хватает.. голову запрокидываю, позволяя прядям рассыпаться на плечах. грудная клетка вздымается, кислорода категорически не хватает. я перестаю сдерживаться ближе к окончанию, я перестаю подавлять дрожащий, охрипший голос, с трепетностью вышептывая твоё имя. думаю о тебе. думаю о том, как было бы клёво вернуться на пару дней раньше и прижиматься к тебе. мысли поглощает картина объятий, мягких касаний, слюнявых лобызаний друг друга, — я кончаю. всё тело содрогается, а чувство удовлетворения разливается, отдаёт в конечности. глаза разлипаются, когда я снова оглядываю тебя. тебе идёт моя сперма, пелле, она украшает твои бледные пальцы. и, как мне кажется, могла бы украсить твоё лицо. минуту, я пытаюсь прийти в себя. — увидимся на том свете, дэд, я помою руки перед тем, как завалиться к тебе.. последнее, что я увижу в апреле, последнее, что я запомню, как перерождение нас — этот день. он стеклянной крупицей затеряется где-то внутри, будет резать поджелудочную, будет вызывать чувство тошноты от непереносимой трупной вони, будет возбуждать меня одинокими весенними вечерами, в которые ты меня оставил. увидимся на том свете, пелле.