Тень в моей квартире

      Ты продержался год, а я не выдерживаю уже сейчас. Казалось бы, прошла всего неделя, а мои подчинённые уже озираются на меня, глядя встревоженно-вопросительно. Или просто заинтересованно. А я, наверное, выгляжу погано: синяки залегли под глазами, и вообще глаза в ужасном состоянии — воспалены. Ты бы, увидев меня сейчас, уже помчался покупать капли. Кстати, всему виной ты — это ведь из-за тебя я спать нормально не могу. Я когда-то переживал, что не вижу сны, а теперь только и думаю о том, что хочу это прекратить, потому что просыпаться из раза в раз в поту, на мокрых простынях, с криком, не сорвавшимся с губ, становится всё невыносимей. Интересно, ты чувствовал себя так же? Или твои ночные демоны терзали тебя в разы сильнее моих?       Неделя прошла, а я все ещё встаю с кровати, и первым в глаза бросается разбитая ваза. Мне её на какой-то деловой встрече преподнесли — говорили что-то о баснословной цене и безмерном уважении, — а я, как увидел тебя тогда, так и вовсе перестал что-то понимать. Смёл всё к чёртовой матери с этого комода, а осколки так и не собрал. Ещё наступил на парочку и оставил кровавый след до самой ванной. Пока не нашёл аптечку, продолжал пачкать белую плитку кровью.       Будь всё, как тогда, в самом начале, ты бы уже хлопотал вокруг меня, хотя порезы и незначительные, а потом аккуратно собрал осколки и вымыл полы. Ты вообще, как приехал, чуть ли не с боем отобрал себе все домашние обязанности. Видите ли неудобно тебе жить было за чужой счёт и ничего не делать. Это ты позже начал оставлять грязные кружки на столе, недомытые тарелки в раковине, а ещё перестал замечать пыль у телевизора и прекратил поливать единственный цветок, который сам же и притащил, чтобы придать интерьеру свежести. Цветок твой я спасти пытался: поливал, удобрял, даже листья протирал — а он всё равно завял. Только у меня рука не поднялась его выбросить. Так и стоит поникший в том ярко-жёлтом горшке в нашей чёрно-белой обители.       Ты когда в командировку уезжал, что-то пытался мне втолковать, а я ничего и не запомнил. По правде говоря, и не слушал-то особо. А потом ты вернулся и первый раз отчитал меня. Помнится, я тогда только усмехнулся про себя и подумал, что ты, когда раздражён, вовсе не на злобного тигра смахиваешь, а на рассерженного котёнка — шипишь что-то. Заявил, мол: «Ничего вам, Чуя-сан, доверить нельзя, а это ведь единственное живое существо в этом доме — можно было и поответственней». Я тогда только кивнул и попросил щелкнуть чайник.       Вслед за осколками вазы я вижу те самые капли крови. Я их так и не вытер. Сил не было и времени… да и желания тоже. Я, как заворожённый, как по хлебным крошкам, иду по этому следу и утыкаюсь в раковину. Только бы не смотреть туда. Выкручиваю вентиль с горячей водой на максимум и набираю её в ладони, после — плескаю себе в лицо. Сначала было очень горячо, но так приятно. Сейчас и этого кажется недостаточно. Видать, мне в самый раз придётся только адский котёл.       Ацуши, я ведь твои вещи все оставил. Сейчас беру щётку из стаканчика, а там всё ещё твоя стоит. Рука не поднимается выбросить. Прямо как тот цветок. А ещё стопки вещей, которые ты в корзину закинул и вообще по ванной раскидал. Я и к этому не подхожу. Наверное, ещё и поэтому на меня косятся — я ведь и свою одежду не стираю. Провонял наверняка. Чужой кровью, своим потом, а ещё терпким запахом табака.       Знаешь, почему я вещи не стираю? Ты там свою одежду оставил — она уже неделю за закрытой дверцей гниёт, а у меня и на неё сил нет. Ни перестирать, ни выкинуть.       Выхожу из ванной всё по тем же следам и сразу на балкон — курить хочется, аж скулы сводит. Слишком долго ждал, теперь от необходимости руки дрожат, и упаковка того и гляди выпадет из пальцев. Но нет, я выуживаю оттуда сигарету и всё теми же трясущимися пальцами ищу зажигалку, чиркаю колесиком и тяну такой желанный дым в лёгкие. Сизый дым завивается кольцами, когда выдыхаю, а в голове твои слова звенят: «Чуя-сан, нехорошо так здоровье портить». Я тогда отмахнулся от тебя, а ты всё равно продолжил: «Если здоровье не дорого, то поберегите улыбку, у вас ведь она как у голливудских актёров». Я и тогда отмахнулся. И продолжал отмахиваться от всего, что ты говорил и чувствовал. Даже тогда, когда ты перестал беспокоиться обо мне, я не придал этому значения. В конце концов, я столько раз отвергал твои старания, что это и неудивительно. Только вот я сам себе признаться боялся, что мне нравился звук твоего голоса и нотки беспокойства в нём, когда ты переживал обо мне. Я и сейчас боюсь об этом думать. Боюсь, потому что знаю: я сгубил не только себя, но и тебя своим страхом. Боялся привязаться к тебе, и пока распутывал узлы, что ты накидывал на меня одним своим существованием, не замечал, как плету тебе же петлю.       Я должен был понимать, что для тебя — такого невинного и чистого — было необходимо иметь хотя бы одного человека, который поддержал бы тебя. Тебя, которого скинули в наш гнусный темный мирок, в котором таким, как ты, не выжить.       Наверное, это следовало сделать давно, но… я только сейчас начал задумываться, когда это началось. Если меня спросят сейчас об этом, я и вовсе не найду, что ответить. Но если станут настаивать — пожалуй, скажу, что это началось тогда, когда свет в твоих глазах начал угасать.       Знаешь, если я прав и с того момента ты начал умирать где-то там внутри, медленно разлагаясь, то, пожалуй, я смог бы назвать тебя сильным человеком. Очень сильным. Ты долго держался, а ещё позже — очень долго цеплялся за меня, но я так боялся. И не зря. Только вот я сейчас понимаю, что тогда надо было протянуть тебе руку, и ты не сорвался бы. Надо было ухватиться покрепче за тебя и тащить до тех пор, пока силы не иссякнут, а там, глядишь, ты и сам бы стал карабкаться. Я должен был стать твоим проводником, а в итоге только и делал, что отталкивал. А ты и не настаивал, принял всё как есть и страдал в одиночестве. Потому что привык. Привык всегда один, привык терпеть и привык страдать. А я то думал: раз отстал — значит, полегчало. Значит, привык и к этому, и теперь с этой привычкой будешь и дальше двигаться — сперва тяжело и мучительно, а потом свыкнешься. Наверное, я так и сделал бы. Но ты — не я. Я поздно это понял. А когда понял — не стал заострять внимание, потому что испугался и предпочёл сделать вид, что ничего не видел. Не видел этот остекленевший взгляд. Не видел пустоты, что там разрасталась. Я, знаешь ли, тот ещё эгоист.       Помню, ты как-то пришёл домой с флешкой, за которой тебя послали. Ты для этого вскружил голову какой-то девчонке. Я тогда не спросил, как она тебе досталась, а теперь понимаю. Тогда ведь ты бросил её мне и, не проронив ни слова, отправился в ванную. Вода лилась добрых часа два, а когда ты вышел, у тебя всё тело было в ссадинах. Я сейчас понимаю, что ты с той девчонкой ночь провёл, а потом смыть с себя хотел всю грязь и порок — но они уже тогда тебе под кожу корни пустили.       А я тогда только и спрашивал, что тебе ещё от неё удалось узнать, а ты отвечал, как запрограммированный, таким тихим, монотонным голосом. А я всё на усталость сваливал, да глазами по документам бегал, пытаясь найти слабые места.       А ты, как всегда, тихо прошмыгнул в комнату к себе и закрылся. Знаешь, мне сейчас интересно стало: а ты тогда плакал? Оплакивал ли ты того невинного мальчика со светлыми и лучистыми глазами, которым когда-то был? А может быть, ты кричал в подушку? От безысходности, тоски, гнева… а может быть, боли? Тебе выворачивало кости от ощущения ненависти к самому себе — или ты совсем ничего не чувствовал? Иногда мне так и казалось, что ты просто перестал чувствовать, понимать и жить осознанно. Мне казалось, ты стал похож на марионетку. Только и ждал очередного приказа, чтобы двигаться дальше. Вот только эти приказы не заставляли тебя идти вперёд — они втаптывали тебя глубоко под землю, перекрывая кислород, хороня заживо.       Как черви, что поедают плоть там, под землей, они уничтожали тебя внутри, разъедая душу. А ты ведь молчал. Но я сейчас понимаю: это молчание меня должно было пугать гораздо больше, чем любые крики, на которые ты был способен. Оказывается, есть люди, которые ломаются беззвучно. Ты был из таких.       Так и не припомню… может, неделями тремя ранее, до того события, ты пришёл домой под утро. Ещё расцветать не начало, и тучи грозовые повисли так тяжело над городом, и капли дождя барабанили по окнам без перерыва, перекрывая обзор совсем. Кажется, даже гром гремел. Теперь я не уверен — может, так на осколки распадался ты?       Тогда ты весь промокший был, одежду выжимать можно было. Волосы мокрыми сосульками лезли в лицо, и тяжёлые капли скатывались по нему, скрываясь за воротником плаща. Теперь я думаю, что в тот момент ты мог рыдать, а я и не заметил бы. Я не заметил и того, что крупной дрожью тебя било вовсе не потому, что тебе было холодно. А потом весь остаток ночи тебя выворачивало не потому, что отравился фастфудом, который ты в себя закидывал только с целью не сдохнуть от голода. Я ведь слишком поздно заинтересовался. А тогда ты вернулся с по локоть покрытыми кровью руками. В тот день ты вырезал семью предателей. Какого-то выскочку из правительства, что решил против нас пойти, а ещё его жену и детишек. Был ли это последний надлом, который ты сумел бы пережить? Или в тебе ещё оставались силы бороться?       А потом, по-моему, через неделю мы с тобой отправились в город. Я вытащил тебя из комнаты, потому что ты не вылезал из неё больше двух суток. Заслуженные выходные. Тогда я и на это не обратил внимание, только поворчал для вида, да и думать забыл. Сейчас вспоминаю и думаю, что там пахло разложением. В комнате было темно, плотные шторы не пропускали и лучика света, единственная настольная лампа, и та не горела. Вещи грудами валялись то там, то тут, вперемешку грязное и чистое, а ты валялся на кровати среди одеял и подушек, в раскрученной постели, на простынях, пропахших потом, — сломанной куклой, вдыхая затхлый запах собственной комнаты.       В тот день ты увидел их — детективов — и ты опять молчал. Я только заметил их, обернулся на тебя, а ты стоял, как оловянный солдатик. Только глаза широко распахнуты, а в них — ничего. Ещё рот открыт, совсем чуть-чуть, и из-за частого дыхания губы сухие, покрытые коркой, по виску пот стекает. А я даже тогда предпочёл ничего не заметить — только потрясти тебя за плечи, приводя в чувство, и направляться дальше. А ты ведь оставил там, на перекрёстке, ещё частичку своей души. Она откололась так тихо, но почему тогда у меня уши готово было заложить от этой пронзительной тишины? И почему тогда ты не захотел ухватиться за них? Они бы точно тебе помогли. Но нет, ты, наверное, побоялся, что и тут тебя оставят одного. Хотя было очевидно: таким мудаком способен был быть только я.       Только я — после тех первых четырёх месяцев нашего сожительства — смог остаться равнодушной к тебе тварью. И даже сейчас я вру. Да, знаешь, я вру самому себе, что ты ничего не значил. Но ты стал лучиком света в моей жизни, а я позволил тебе превратиться в тень, бродящую по моему нашему дому.       Ты тогда хорошо справлялся или позволял мне так думать. Исполнял приказы, отчитывался, затем тихо скрывался в комнате или принимался драить квартиру. Сейчас я понимаю, с каким остервенением ты это делал. Кажется, ты пытался отмыть свои руки и душу. А я только смотрел на тебя и радовался, что всё хорошо. Скажешь, что я глупец или слепец? Я вот скажу, что я мразь. Ведь если бы хотел — я бы заметил.       Потом ты начал забывать, что сам же выпросил себе всю эту работу по дому, и два месяца прошли в небольшом разладе. Ты начинал раздражать тем, что забывал протереть после себя грязь, помыть полы и приготовить кушать. Следом ты и вовсе перешёл на фастфуд.       А потом твои ненавязчивые попытки ко мне привязаться стали более очевидными. Ты пытался говорить о чувствах. Я, как всегда, не хотел этого слышать. Завершал эти разговоры на корню, потому что до тех пор, пока ты не скажешь о проблеме вслух, можно сделать вид, что ты её не видишь. Я так и делал, а ты позволил мне это, прекратив любые попытки.       Тень, которой ты стал, будто бы начала разрастаться. Я больше не чувствовал от тебя тепла и света. Я больше не слышал: «Добро пожаловать домой», когда ты возвращался раньше меня. Я больше не слышал: «Я почистил вашу шляпу и начистил туфли, Чуя-сан», и «Удачного дня», когда уходил раньше тебя.       Когда это случилось, первые перемены заметила сестрица Коё. Они ведь не знают, что случилось. Я никому не сказал, а ведь все тебя ищут. А я, как только хочу сказать — так горло словно тисками сжимает: не то что слово произнести, я вдох сделать становлюсь не способен. Так к чему я это. Коё сказала, что не знает, что со мной происходит, но мне наверняка скоро станет легче. Она, конечно, пыталась вызнать, что произошло, но я не дался. Это ведь только между нами, да?       Но да, она была права. Мне стало легче, когда я через месяца два услышал твой голос. Он проник в мою квартиру с солнечным светом. Из глубины квартиры этот мягкий, полный нежности голос сказал: «Добро пожаловать домой, Чуя-сан». И моё сердце в груди колыхнулось. Оно трепетало так, кажется, впервые. Тогда я понял, как же я скучал по этому голосу. И как я его любил. А ещё любил, что даже когда ты говорил, в нём слышалась улыбка, светлее которой я ранее не видел.       Следующие твои слова вызвали во мне усмешку. Ты возмущался о погибшем растении. Опять заявил мне, что «за единственным живым существом можно было бы и получше следить». А я тогда впервые позволил себе почувствовать вину и даже извинился. Я прошёл в гостиную и увидел тебя, сидящего в кресле так, как сидел только ты: подогнув под себя ноги и сложив на коленях кулаки. Ждал меня. Хотя нет — это я тебя ждал. А как дождался — мне стало легче.       Ты приходил ко мне, когда солнце озаряло нашу квартиру, и уходил с закатом. Ты был частью этого света, и тебе не должно было быть места в сумраке.       Ты дал мне стимул двигаться дальше. Сестрица Коё сказала, что я стал выглядеть лучше. А я улыбнулся и подумал, что нужно поспешить к тебе, пока я могу застать тебя дома. Сегодня ты ждал меня на балконе, покручивая зажигалку в руках. А когда я хотел её забрать, ты обиженно поджал губы и попросил меня больше не курить. Потому что жалко портить мою улыбку. И вообще — просил улыбаться чаще. Я больше тебя не игнорировал. Поклялся себе, что буду слушать каждое твоё слово. Поэтому и согласился. А чтобы ты точно поверил и вернулся, я улыбнулся тебе. Тогда я не выкурил положенную себе сигарету и не курил ещё неделю.       А потом случилось это.       Я опять проснулся в холодном поту. Руки било дрожью. Нет — меня всего било дрожью. Я соскочил с кровати и помчался в ванную. В темноте комнаты не увидел осколков, всё так же валяющихся на полу, и наступил на пару из них. Боль не отрезвила. Я мчался в ванную, чтобы плеснуть кипятка в лицо и избавиться от этого кошмара. Стоило распахнуть дверь — и в ноздри ударил этот удушающий запах. В последнее время я не мог его выносить и начал умываться на кухне, по возможности. Рукой нащупал выключатель, и глаза резко пронзило болью от вспышки света. А я уже двигался дальше — нога запуталась в какой-то грязной тряпице, коих тут валялось в достатке, потому что я так и не постирал эти чёртовы вещи. Я запнулся и полетел на этот белый кафель, на котором всё ещё были крупные капли крови. А ещё — лужа крови под ванной, на которую я приказывал себе не смотреть. Но сейчас, когда взгляд зацепился за неё, невозможно было оторваться. Он уже скользил выше — по её струйкам, уже чёрным, на белом мраморе ванной. И выше. На бортик, на котором всё так же лежала рука с перерезанным запястьем.       Я приказал себе не смотреть. Не дышать. Не понимать этого. Потому что до тех пор, пока ты не хочешь увидеть проблему — можно представить, что её нет.