Помоги мне

Даниэль уже третий битый час мучался над пианино. Было ощущение как будто оно расплывается под его пальцами, и они идут кругом. Во имя святого духа, он уже неделю учит эту мелодию для концерта. Боже, она все никак ему не даётся! Он бы давно все бросил, ушёл бы отсюда восвояси, если бы батюшка не пригрозил отчислением из церковной школы интерната, где мальчик провел почти все свои семнадцать лет. Родителей не стало давно, отец ушёл ещё за год до его рождения, а матушка погибла от болезни когда ему было пять. Этот день отметился худшим в его жизни. Он все не может забыть коридоры той больницы, и матушкиного друга, что так нежно держал за его детские плечи, в то время как слезы все лились ручьём. Тот мужчина был Григорий, батюшка их церковной христианской школы. Тот радушно его принял, но времена в стране нынче совсем бедные. Даниэль не способен был даже хлеба себе купить, что уж там платить за обучение. Если он не выступит на концерте, его отчислят почти из дома родного. Батюшка Григорий объяснил, что концерт безумно важный, на нем соберётся множество влиятельных лиц, они помогут их прекрасной школе, и Даниэлю совсем не нужно никуда уезжать. Сегодня. Сегодня решающий день концерта. Он начинал все снова и снова. От ля до ми, от ми до соль, от соль до си… Нотка за ноткой. И тут такт опять срывается. — Боженька, прости покаяного, но хочется кричать и плакать! Я так устал, я так смертельно устал! Мои пальцы болят и хнычат! , — взмолился мальчик. Его хрупкие пальцы все багровели с каждым разом. Мозоли появлялись не успевая пропасть. Пианино вообще не было предметом Даниэлевой души. Он мечтал играть на флейте, но батюшка приказал даже думать об этом не сметь, ибо флейта это не мужской инструмент, а таково грешно. Было безумно обидно. Решив завершительно сыграть, подняв руки над клавишами уверенность вновь покинула тело, но что нас не убивает — делает сильнее. " — Вперёд и с песней!» И снова нотки в ряд, ля — ля — до диез — до — до. Дьявол! Вновь ошибка! Как же так! Даниэль положил голову на клавиши, за окном снег… За нетолстой стенкой послышались шаги. Послышалась мелодия, полелась как тёплая лесная речка, как тёплый чай в холодный день. Столь светлая музыка. Постойте-ка… Это его мелодия! Не уж насмехается кто. Даниэль терпеть такого не намерен. Собрав всю силу в кулак, поднявшись со стула, он двинулся в соседнюю аудиторию. Ожидая увидеть очередного юношу бедокура, с блондом на голове и глубоко в мозг. Каков же был его шок, когда за дверью оказался совсем не тот. Красноволосый юноша сидящий посреди абсолютно темного зала. Играющий задорную мелодию, так легко и непринуждённо. Его руки плясали, танцевали сами по себе. Заворожительно. — Позвольте прервать вашу чудесную игру. , — пройдя в комнату произнёс Даниэль. , — Уж не посмеятся ли вы надо мной решили. Раз уж так хорошо играете, почему не забрали мои партии. — А почему я должен этого хотеть, Данечка? , — спросил красновласый незнакомец. Тот встал, одетый в вполне стандартную одежду для бунтаря как казалось Даниэлю. — Откуда вы знаете моё имя? Почему вы вообще так ко мне обращайтесь? Прошу будьте вежливее. Мы все-таки не дикари здесь, а вполне приличные люди. И все же вернусь к вопросу, почему вы не забрали мои партии? Юноша отошел от пианино и плавно двинулся к мальчишке. Но слишком возмущенный Даниэль даже не заприметил того. — Я не понимаю, неужели вы не слушайтесь отца батюшку. Он наказал всем участвовать в концерте, всем и вся. Что значит вы не хотите? Эй! Вы что творите?! Медленно покуривая, со скучающим взглядом, красноволосый стал совсем близко. Это было слишком трудно незаметить. — Прошу, дистанцию! — Данечка, ну что же ты так нудишь то? , — прижав ко стене бедняжку, что потерял дар речи, от такой безтактности, тот продолжил. , — Я совсем ни от чего отказывался, лишь послал старика туда, где ему и место. Ему давно пора уже окочуриться до конца. А вот тебя то я искал. Ты… Не успел даже неназвавшийся закончить диалог, Даниэль вырвался из стойкой хватки и побежал прочь. Смущение захватило все его лицо, неприятно покалывая. Красный как помидор, он не заметил как врезался в батюшку Григория. — Ой боже милостивый, простите дурака! Я клянусь не намеренно! — Побойся бога, Даниэль! Ты почему по коридорам носишься?! Почему красный как варёный рак! Ты что бесстыдник удумал?! Не дай бог ошибёшься на концерте, вылетишь отсюда. В руках его лежала уже закончившаяся бутылка, бог пойми чего, но чего-то что Даниэль себе бы никогда не позволил. — Да батюшка… — Иди в общежитие немедленно с глаз моих. Ну и молодёжь… Слеза сама скатилась по мягкой словно фарфоровой щеке. Боже милостивый, он же мужчина! Что же он такое творит! Боже, вдруг батюшка узнает от чего так алели его щеки. Глаза незнакомца его словно прожигали, он готов был поклясться они прожигали его огнём. Температура тела поднималась до предельно высокой. Эти глаза, эти губы. Ой! Нельзя. Нельзя. Нельзя думать о таком. Нельзя. Через час концерт. Волнение не спало. Он метался по углам. Почему его не взяли в хор. Ну почему пианино? За что же так с ним? Пора было уже спускаться. Его уже третий раз звала его согруппница Аннушка. Милейшая девушка. Ну почему ему не может понравится она? Белокурые волосы, голубые глазки, щёчки. Он не мог перестать думать о нем. Глаза прожигали его сознание до тла. И вот они всей группой стоят на лестнице приветствуя одного богача за другим. Пухлые, с цепями, с жёнами, с собачонками, с шубами, но абсолютно все без совести и сострадания. Как ему казалось концерт вообще был глупой за затеей, но приказа он ослушаться не мог. Приказ есть приказ. И вот вновь подняв глаза на толпу, он столкнулся с ними… Ошибки быть не могло. Те горящие и прожигающие его лицо до кончиков ушей. Вот он за клятым пианино, все это время с него не сводили взгляд те глаза, карие, нет, чёрные как смоль. Даниэль их помнит, они их на астрономии проходили. Вновь поднимая глаза, он сталкивается с ними. Нотка за ноткой, нотка за ноткой ля до ми, от ми до фа, от фа до… Ошибка… Нет… Нет… НЕТ. Только не сейчас… эти глаза, где эти глаза? О нет, батюшка смотрит, он же меня убьёт, прибьет плетками как наступит вечер. Прибьет. Но это не волновало, где же огненные глаза? Почему не смотрят на него? Неужели разочарованы? Нужно бежать, сначала идеально откланятся, и убежать. Бросив все, он бежит в туалет. В хоре ошиблась девочка, не он. Но при мысли что с ними сотворит батюшка стало дурно. Его затошнило, голова закружилась как нежная дева в вальсе. Кажется отпадает. Просыпаясь на нежных руках, и под тем же огненным взглядом. Как это возможно? Это сон или это наяву? — Стой! Тихо — тихо. Лежи. ,— нежно приобняв за плечо, юноша взглянул на его тело.,— Да ты же совсем полудохлый. Ты вообще ел что-то сегодня? Даниэль отрицательно помогал головой. — Боже, ну оно и видно. Ты восхитительно выступил. Я крайне впечатлён. Но боюсь, что это было твоё последнее деяние Данечка. Мир не заслуживает тебя. Я заберу тебя туда где ты нужен. Нужен мне, родителям, друзьям. Только позволь мне… — Постой. Но как твоё имя? — Я Азик, Азазель твой личный проводник на тот свет. Прошу, Данечка, позволь мне забрать тебя. Азик потянулся к лицу мальчика. Его глаза затягивали, будто вводили в транс. Его губы почти что накрыли чужие, как дверь в туалет открылась. — Даниэль! Даниэль! Чертов ты поганец, что здесь происходит?! Это ещё кто, ты что творишь?! Решил меня с концами опозорить?! Как можно было ошибиться на таком простом моменте? Послушай меня внимательно, мы сейчас же идём в покаятельную комнату, и ты читаешь все молитвы что знаешь. Я из тебя выбью эту дурь! Ты не ведае… Бездыханное тело батюшки упало, не успев даже договорить. Бутылка разбилась о пол. — Не волнуйся мой ангел, он попадет в ад. Вы не встретитесь. Прошу пройдём со мной. Не сумев оправиться от шока, Даниэль застыл в углу туалета, он бился в истерике, умолял батюшку встать и поговорить с ним, просил о покаянии, лишь просил встать. — Прошу батюшка, встаньте! Прошу поговорите со мной! Я все сделаю как нужно, как правильно, я все сделаю! Прошу встаньте! У меня никого не осталось кроме вас! Полыхающие глаза смотрели неотрывно. — Прошу забери меня. У меня нет ничего, никого за моей крохотной спиной. Ничего у меня не осталось. Забери меня к родителям. Забери меня, о боженька, забери! — Я далеко не боженька о прекрасный Даниэль.,— улыбнулся тепло, и так по домашнему дьявол воплоти. Они слились в поцелуе, зацеловывая каждую частицу лица Азик подхватил хрупкое тело. — Мы идём домой, Ангел!