Хототогису: вестник твоей смерти

Он проснулся глубокой ночью, в поту, сотрясаясь от ужаса и страха. Пытаясь согнать с себя остатки сна, поднялся с места, подходя к окну и вперяя тяжёлый взгляд в горизонт. Там, на самом краю земли виднелась тонкая полоса кровавого рассвета. Едва-едва проглядывающая, и всё же, небо вот-вот и станет светлее. Даруи не мог перестать дрожать. Эта болезнь снедала его давно, уж пару лет как точно. Когда и как он теперь не помнил, но знал в какой момент сердце сорвалось на бег от радости, а не страха за собственную жизнь. В гуще бесконечных битв, резни и делений территорий, опасных секретов; встретить её, Кушину, было подобно глотку свежего воздуха. Он и не сознавал даже, что до того момента был заперт в удушающей клетке где способность чувствовать что-либо давно атрофировалась. Настолько погрязший в рутине шиноби, в крови и потерях, Даруи забыл, что всё ещё оставался живым человеком. Он тогда получил ранение, тот шрам на предплечье оставлен был ею. Она кинулась на него разъярённо и свирепо, защищая своих товарищей, а он не смог поднять на неё руку в ответной атаке. Уставился в серо-голубые глаза, напомнившие глубокие воды вокруг собственной деревни, и так замер. Погряз, следом замечая яркий вихрь длинных волос, словно радужное пятно посреди бесконечной мглы — всё это оттянуло сердце и оживило, привнося в него кусочек радости. Даруи, уже не молодой а достаточно опытный джонин, погряз в этом болоте сразу. Точно утопия, она затянула его, и тогда, после той миссии, он несколько раз заявлялся в Коноху в качестве посла. Кушина в тот момент остановила атаку, затормозила, вперяя в него недоумевающий взгляд, и опустила руку, однако же успев поцарапать кунаем достаточно глубоко. Оба отряда замерли следом. Даруи, всё же приходя в себя, кивнул ей и в своей привычной манере пробасил: — Ни к чему бессмысленные жертвы. Расходимся. Отряд Конохи рванул первым, а он долго смотрел ей в след, ошеломлённый, что так бывает. Потом, спустя год, под конвоем в виде миротворческой миссии, он в первый раз переступил порог Конохи и тут же пожалел об этом. Его встречал Четвёртый Хокаге и его новоиспечённая супруга. Улыбчивая, шумная и радостная, Кушина излучала счастье даже кончиком своего огненного хвоста. Даруи был готов проглотить собственное сердце и снова выплюнуть его. В глазах стало мутно, в ушах стоял странный стук. Всё чего хотелось — сбежать. Бежать было некуда, по расписанию стоял гостевой обед в Башне Хокаге и он попросту не знал, что делать и куда смотреть, когда Кушина села напротив. То как ласково и трепетно к ней относился Четвёртый, умиляло и раздражало в равной степени. Он ни на что не надеялся, но надежда всё равно была когда нога переступала купол барьера Конохи. Казалось, что если она узнает его и заговорит с ним, если они познакомятся немного ближе, то вполне возможно, она уйдёт вместе с ним. Даруи лелеял эту надежду, в самом то деле. А теперь, то как она радостно щебечет, улыбается и шутит сбивало с толку. В первую их встречу она казалась грозной, серьёзной и пугающей, но сегодня она была такой, что сердце согревалось от одного лишь присутствия Кушины рядом. Даруи пытался улыбаться, отвечать на каверзные вопросы советников Хокаге, но глаза его были невольно прикованы лишь к ней. Позже, уже у себя дома, он отчётливо рисовал в воображении её образ: домашний, мягкий и ласковый. Она была весёлой, шумной и ребячливой, что вполне создавало бы некую гармонию в их вероятных отношениях. А ещё до щемящего красивой была. Бледная кожа и глаза, глубокие, словно в них вечный шторм. Волосы, огненные, точно описывали её внутреннее: горящая, спалит и не заметит. Даруи говорил себе, что это мелочи. В конце концов, забудется. Но через некоторое время ноги снова привели его в Коноху и он был попросту затянут в это болото по-настоящему. Ища её в лицах напротив, он готов был сгореть в огне тоски, потому что не видел и скучал по ней так, словно имел на это право. Радовался, когда она узнавала его и заговаривала сама, и расстраивался, когда приходилось расставаться. Понимая, насколько это абсурдно и бестолково выглядит, он смотрел ей в след точно жалкий пёс, которого выбросили на улицу. Даруи ничего не мог с собой поделать, лишь видеться изредка и быть хотя бы кем-то, чьё имя Кушина помнит. Хотя бы это согревало его. Он не видел её так давно, что сны становились жестокими. Там она улыбалась ему, задорно смеялась, мелькая посреди зелёной листвы огненной макушкой. Во сне кончик её высокого хвоста задевал его лицо и Даруи жадно вдыхал аромат девичьих волос — она пахла яблоками — красными и сочными, те, сладость от которых оседала на языке, отпечатывая свой неповторимый вкус. Сны эти были настолько правдивыми, что порой, просыпаясь, он либо долго ещё находился в их отголосках, в сладком забвении, либо изнывал от боли, потому что реальность оказывалась слишком горькой. Сегодняшний сон не был похож ни на один из тех, что видел он обычно. Сегодня он видел небольшое поле, чёрное, выжженное дотла. Там, посреди этой поляны лежала Кушина, из живота которой сгустками вытекала кровь. Даруи стоял совсем рядом, но отчего-то ноги словно налились свинцом, невозможно было сдвинуться с места. Откуда-то донеслось птичье пение, пронзительный звук напоминал надрывный плач. Громкий, душераздирающий настолько, что ему стало страшно. Нутро вопило о том, что это конец, что всё безвозвратно пропало. Птица, которую он не замечал сначала, села у изголовья Кушины, которая тяжело дыша, смотрела на него. Из её глаз лились горькие слёзы, а в глазах застыла боль. Птица снова запела, надрывно и громко, пронзительно, так, что мурашки побежали по телу от очередной волны страха. В какой-то момент он увидел, что из клюва у той выступила кровь, алая, темнеющая, она медленно стекала по грудной клетке крохотной птицы. Её рот был полон крови, но птица никак не замолкала, пока он бился в агонии, пытаясь подойти ближе. В одно мгновение всё вдруг замерло, прекратилось и птица исчезла. Ноги, наконец, сделали несколько шагов и упали рядом с Кушиной. Она перестала дышать, глаза закрылись, пульс отсутствовал. Этот сон был настолько отчётливым, что в его знамении не оставалось сомнения. Даруи привык верить своему подсознанию, потому, в эту неспокойную ночь он лишь надеялся: что бы там ни происходило, Четвёртый Хокаге сможет защитить свою семью. Когда на утро пришла весть, что на Коноху напал Девятихвостый Демон-лис, а Четвёртый Хокаге и его жена скончались, защищая своё селение, он вдруг склонился по пополам, чувствуя, как грудь сдавило нечто. Было больно дышать, и потому он упал на колени, умом понимая, что никому не в силах объяснить свою реакцию. — У них остался сын, в которого и запечатали лиса. Он новый джинчурики. — Сын? — не веря прошептал Даруи, смотря на советника Райкаге в таком отчаянии, что тот отшатнулся. — Да, новорождённый. Родился этой ночью, Узумаки Наруто.                               *** Он был до удивительного похож на обоих своих родителей. Виделась в нём та же ребячливость и вместе с тем, та же храбрость и отвага, что когда-то поставила и его на колени. — Э…э…э — Наруто нервно почесал затылок и широко улыбнулся, копируя материнскую улыбку точь-в-точь. — Я сделал что-то не так? Вы смотрите так пристально, что мне страшно, даттебайо, — «Даттебане!» — следом вспомнилось тут же и Даруи, криво улыбнувшись, хлопнул того по плечу, отходя подальше. — Вспомнил старых знакомых, — внутри снова всё заныло от привычной тоски.