Пульс

Кто бы вообще мог подумать, что после смерти на той стороне есть что-то кроме огромного чёрного ничего? Нет, давайте не будем брать в расчёт верующих, окей? Это для меня совершенно отдельная каста людей. Я рос с чётким осознанием того, что, когда меня присыпят землёй, всё и закончится, но как бы не так. Прошло уже лет пять, или девять, или девятнадцать, я не разберу. Время давно стало каким-то абстрактным понятием. Мы живём вне этого. По ту сторону мирское время для нас почти ничего не значит. Оно не влияет на внешность или на жизнь в целом. Это только в мире живых оно представляет какую-то ценность. Не думайте, что всё выглядит так, как рисуют на своих картинах безумные художники, показывают в фильмах и описывают в книгах. «Рай» не находится на небе, с позолоченными воротами, пушистыми облачками, сладкоголосыми босоногими ангелочками, что порхают вокруг. Да и кто вообще придумал этот образ мужика с крыльями? У нас их отродясь никогда не было. Да и все эти нимбы и белые тоги. Ну, во времена Древнего Рима-то их, может, и носили, но на дворе век-то какой? «Ад» тоже не страшное место, наполненное огнём, истошными криками боли и лавой. Никого там в котле не варят, в рёбра вилами не тыкают. Да и у чертей этих дебильных нет рогов, хвостов и прочих атрибутов. Короче говоря, если вы вообще себе хоть как-то представляете, так сказать, «загробную жизнь», то забудьте нахрен. Мы скорее похожи на две конкурирующие компании, что пытаются ставить друг другу палки в колёса. Но на основании этого противоборства и поддерживается какой-никакой баланс. Знаете, такая видимость конкуренции при существовании полной монополии. Короче, наши ребята отвечают за любовь и всякие там объятия, их — за секс и похоть. Отдел погодных явлений проектирует всякую хрень типа радуги, северного сияния, яркого солнца, а те ребята моделируют шторма, дожди и метели. Наш отдел селекции отвечает за рождение мелких засранцев, всякие генетические улучшения иммунитета, а их — за развитие новых штаммов пневмонии, ВИЧ и рака. Ну, в общем, и так далее и тому подобное, думаю, вы поняли. Распределение тоже, кстати, происходит совсем иначе. Всё автоматизировано, компьютер анализирует черты характера, какие-то базовые навыки и закидывает туда, где ты больше подойдёшь. Процедура древняя и отлаженная. Конечно, иногда случаются сбои, как, видимо, со мной, но об этом позже. Систему «грехов» упразднили ещё до падения Римской Империи. Если ты всю жизнь бухал как сволочь, праздно валялся на кровати и ненавидел мелких пиздюков — не значит, что тебя обязательно отправят в «Ад», так же как и если ты постился и каждый день по два часа боженьке молился — не значит, что попадёшь в «Рай». Между нами нет конкретного деления на чёрное и белое, по крайней мере в моём понимании. Ну то есть равны здесь все. «Рай» не абсолютное счастье, а «Ад» не непробудный кошмар. Хотя да, некоторые стереотипы подтверждаются, наши почти все такие милые, добрые и сердобольные, что блевать охота. Ну а для самый буйных и выёбистых, ещё на распределении, есть отдельное местечко — «Лимб». Их всех туда ссылают на каторжную работёнку и, как правило, за пару столетий вычищают мозг до уровня пятилетнего ребёнка. Короче говоря, процедура проста: сердечко стопорнулось, темнота, всеми любимый клишированный белый свет, приёмная на распределение, где ты ни черта не понимаешь. Тебе закидывают пилюльку, расширяющую сознание с успокоином в одном флаконе, и сотрудник кадрового отдела рассказывает, чего к чему вообще тут творится. Да и принцип тут предельно прост: после смерти на тебя вешают обязательный контракт. Ты должен сотню земных лет, если не провинишься, отработать на «большого дядю» (ну вы поняли, да?), а потом катись колбаской куда захочешь. Хочешь — предавайся сладкому забвению, перерождайся или рассаду выращивай — дело твоё. Мы во многом остаёмся такими же людьми, какими были до смерти, но за отличием некоторых деталей: нам для жизни не требуются привычные вещи типа сна и многого другого. Мы не ощущаем боли, всяких недомоганий, не чувствуем перепады температур, и я, как говорил Морфеус, «даже воздухом не дышу» (но некоторые на автомате всё равно вдыхают, ну и ложатся подремать, если мы этого не делаем, не значит, что эту способность утратили). Можем выпивать, наслаждаться вкусной едой, в общем, развлекать себя как хотим, кто-то даже траву покуривает, разрешено почти всё. За исключением одного. Отношений. Пока ты не отработаешь контракт, любые отношения с кем-либо, если это не рабочие, то есть даже дружеские, устанавливать категорически запрещено. Это нерушимо. Непреложный высший обет, на который никто не смеет посягать. Почему? А чёрт его знает, такая вот система. На самом деле уже после первой недели на службе это становится ненужным, инородным и бессмысленным. На это нет времени, сил и мыслей. Полное отторжение социальных контактов. И через добрых пять-семь дней ты вопрос «почему?» больше никогда не задаёшь, ни себе, ни другим. Мир такой вот эдакой ебанутой антиутопии. На что, скажите, хуёвая социальная модель, где всё, что требуется от людей, — только выполнение своих трудовых обязанностей? В общем, живётся всем нам очень-таки припеваючи. Ладно, прямо всех тонкостей рассказывать не буду. Вот помрёте и всё сами узнаете, а то чего, никакой интриги в жизни. Ну и, в общем, всё началось с того, что я, Ким «наглый, легкомысленный, дерзкий, агрессивный, недалёкий кретин, какого хрена ты вообще работаешь тут, а не в аду» Тэхён, накосячил. Как именно, рассказывать не буду, да и вы всё равно вряд ли поймёте всю эту длинную и дурацкую цепочку из поручений, но скажу лишь, что всё достаточно серьёзно. За такое у нас предусмотрено три вида наказаний: «спуститься» к смертным на исправительные и выполнять всю самую грязную работу напрямую, получить пару десятков лет к контракту, либо в «Лимб» на месяцок-другой. Первый вариант самый щадящий, и вот я вынужден слоняться по ночным переулкам Парижа, будто я снова живой, и вытаскивать всяких непутёвых придурков из передряг. Да, если вы уже, как и все вокруг, успели задаться вопросом, почему я работаю в ангельском отделе, если я такой вечно недовольный мудак, то всё просто. Я считаю, что попал в ту великолепную касту одной миллионной процента людей, на которых система багнулась и распределила не туда. Но с ней, увы, не спорят. И, наверное, всё бы у меня было терпимо и я относительно спокойно дорабатывал бы свой контракт, если бы не встретил его. А что, такие истории начинаются как-то по-другому, хотите сказать? Ладно. Погнали. После того, как я помог какому-то малолетнему идиоту не сорваться с крыши, пока тот мнил себя крутым руфером, я шёл по бульвару Сен-Мартен злющий, как сволочь, и материл всех, кого мог. Я всё понимаю, тоже когда-то был человеком, но нельзя же быть настолько безмозглыми и опрометчивыми. Был бы я прав и по ту сторону было бы только чёрное ничего, человеческая популяция давно бы уже полностью себя изжила. И вот я топал до своего любимого бара, желая промочить горло парой рюмок, дожидаясь, когда мобильный — да, мы не слоняемся в поисках работы, она приходит нам в виде уведомлений — в кармане противно провибрирует новой задачей помочь очередному бедолаге. Задумавшись, рассматривая своё еле заметное отражение в витринах, чуть не кувыркнулся, запнувшись о кого-то. Я сначала даже не понял ничего, пока не пришёл в себя и не обернулся. — Слышь, придурок, какого хера ты расселся? — на самом деле я плохо представлял, как выглядят сотрудники ада (ну ясен перец, что как люди), просто до этого столкнуться возможности не было, но узнать оказалось несложно. Да и если бы тут сидел смертный, я бы просто проскользнул мимо, а не воткнулся в него, как в огромный мусорный мешок. — Простите, — донеслось совсем слабым и дрожащим голосом, а через секунду он дёрнулся и резко поднял голову, смотря на меня, осознавая, что обращаются, вообще-то, к нему. Молодой парень, на вид не сильно старше меня: тёмно-горчичные волосы, чуть загорелая кожа, мягкие черты лица и слёзы, что диким ручьём текли из его глаз. Он, кажется, даже не видел меня из-за них, неловко крутя головой. Он пытался вытереть их с лица, но это мало чем помогало. Я десять раз проклял себя, что вообще раскрыл рот в тот момент. Не знаю зачем, может, так сказать, профессиональная деформация, привычка помогать всяким сирым и убогим взяла надо мной верх, но, выдохнув, выругнувшись себе под нос, я шагнул и сел рядом с ним. — Чего ревёшь? — Ты ангел? — он всё ещё пытался избавиться от слёзной истерики, растирая всё по щекам и удивлённо меня разглядывая. — Как ты догадался, Пинкертон? — Ну, ты босой и твоя рубашка... — он несмело ткнул пальцем на мои босые лодыжки, ведя пальцем выше к одежде. — Это был риторический вопрос, — закатил глаза, раздражаясь, что вынужден разъяснять такие дебильные тонкости, — так ты на первый вопрос ответишь или я пошёл? — Я… — он мямлил, постоянно всхлипывая. На самом деле где-то в глубине души (ха, у меня её нет, я и есть душа) мне даже стало как-то жаль его. Наверняка не от хорошей жизни в офисе он, как и я, тусуется среди смертных. — Я уже весь день здесь и не могу выполнить первый рабочий заказ. Вон тот парень в кепке у закусочной. Я должен подстроить несчастный случай, чтобы он сломал ногу. — И что в этом сложного? — Не могу. Он профессиональный хореограф, в его ногах вся его жизнь, прошлая и будущая. Я не… Я не могу так поступить с ним, сломать человека просто так, ни за что, — рвано выдыхая, он медленно успокаивался, крутя небольшое кольцо на своем пальце и иногда стеснительно поглядывая на меня, будто изучая. — Ох, блядь, как тебя вообще в ад-то распределили, если ты такой чувствительный и жалостливый? — мне захотелось смеяться. Вот уж не думал, что среди чертей, что калечат людей, руками преступников разрушают общество, может найтись такой невинный цветочек. — Я уже несколько лет задаюсь тем же вопросом. Понятия не имею. Возможно, это какая-то ошибка системы. — Ага, конечно, — я мысленно усмехнулся. Забавно, я допускал мысль, что я не один такой, но не встречал того, кто бы не подходил на свою должность. Есть ли кто-то ещё или мы только двое таких и невольно поменялись местами на распределении? Ай, бред собачий. Но помочь ему мне всё-таки захотелось. — Ладно. Вытирай сопли, вставай и иди сюда, — мигом поднявшись, я отошёл на два метра в сторону, останавливаясь около небольшого газетного киоска. Он последний раз звонко шмыгнул носом и, встав, подошёл ко мне. — Встань тут ко мне спиной. Вытяни руки перед собой. Если хочешь, можешь закрыть глаза, — я не могу делать его работу за него: во-первых, мне моей хватает, во-вторых, это вообще-то вроде как неправильно, в-третьих, я ангел, мне таких лещей отвесят, если я намеренно сломаю кому-то ногу, — стой так. Ещё мгновение, подожди. Вот сейчас, — и я пихнул его плечом вперёд. Соскользнув с бордюра, он с размаху влетел в того самого парня, оттесняя его на проезжую часть, заставляя врезаться в несущегося на всей скорости велосипедиста. Удар, звон, негромкий крик, хруст и вуаля — перелом большой берцовой кости со смещением в трёх местах. Сработано как надо. Я наигранно похлопал, скорее сам себе (да, ЧСВ на максимум), а этот парень ринулся к пострадавшему, падая на колени и начиная активно извиняться, словно ему реально стыдно до глубины — каламбур — души. Наверное, он и правда сожалел о том, что сделал, но для меня это было странным и очень нелепым. В обычный день я бы, скорее всего, посмеялся, но почему-то в тот момент меня это раздражало и заставляло негодовать. — Слышь, чувак, забей. Он всё равно тебя не слышит, — показал на свои уши, чтобы лучше дошло. — Что? В каком смысле? — Ох, мать моя кто ты там была, ты правда тут первый день, что ли? Люди нас не слышат и не видят. Они не знают о нашем присутствии от слова совсем. Ты можешь попытаться обратить на себя их внимание, но через минуту человек забудет твоё лицо, имя и, вообще, что с тобой разговаривал когда-либо. Мы по желанию можем взаимодействовать с их миром, но они с нашим — нет. Тебе что, на инструктаже этого не объясняли? Почему это должен делать я? Ладно, чёрт, бывай, — не желая ни минуты больше оставаться в центре всего этого детского цирка, махнул ему на прощание и развернулся, поторапливаясь туда, куда изначально спешил. Ну, чего и следовало ожидать (бесит, бляха), отойдя всего на улицу, я услышал окликивающий голос. Он очень быстро нагнал меня, поравнявшись и шагая рядом. Ненавижу! Ненавижу навязчивых до трясучки. Хотя я походу вообще всех ненавижу. — Я Чонгук, — он сунул руки в карман мешковатых чёрных брюк, которые скрывали его наверняка худощавые ноги, чуть ссутулился, — я не успел сказать тебе спасибо! Могу я как-то ещё отблагодарить тебя? — Так, Чонгук, — я остановился посреди улицы, повышая голос, угрожающе тыча в него пальцем, готовый сорваться, но его растерянное, жалобное и миловидное лицо почему-то за секунду сбили всю спесь, я замешкался и устало уронил голову, — ладно. Ты можешь пойти со мной и даже угостить меня пивом, но… Уткнёшься в свой стакан, не будешь задавать никаких вопросов и вообще со мной разговаривать. Усёк? — Хорошо, — он кивнул и тут же разулыбался во все тридцать два зуба. Ну боже, кто вообще может быть таким счастливым в этом проклятом месте? Что за бред? Как говорится, зачем, а главное, нахуя? Минут пятнадцать мы шагали в полной тишине до нужного места. Он всё время порывался что-то спросить, но, натыкаясь на мой сверлящий, изучающий (да, мне было очень интересно, я впервые за хренову тучу лет в этом «бизнесе» встретил демона) взгляд, тут же замолкал, отводя глаза и рассматривая дома вокруг. Когда появилась блёклая и ветшающая вывеска «Two elephants» и мы переступили порог, я облегчённо выдохнул, радуясь хоть чему-то приятному за день. Наконец-то выпью и передохну. — Это же человеческий бар, — удивлённо воскликнул Чонгук, кидая взгляд на двух единственных посетителей, что сидели в дальнем углу. — А ты что, ждал, что тут оборудовали отдельный специально для нас? Да, это бар для смертных, но и для нас тоже. Вон там, — указал пальцем на бармена, стоящего в углу стойки и задумчиво протирающего бокалы, — Юнги. Он пограничный, поэтому здесь наливают и нам. Людей тут почти всегда, как видишь, мало, поэтому бессмертные спокойно тут отдыхают между сменами. Ну, по крайней мере, я тут постоянный гость. — Пограничный? — он потирал шею двумя пальцами и щенячьими глазами, полными непонимания, смотрел прямо в мои. Вот смущается, а в глаза так нагло смотрит. Нормально? — Боже, что я говорил про вопросы? Он существует на границе миров, — сам поставил ограничения и сам же вприпрыжку побежал отвечать. Ну и кто я после этого? Слишком много вопросов для одного дня, и от меня тоже. — Юнги не жив и не мёртв, он балансирует на границе, находясь и существуя в обоих наших мирах. Он держит этот бар и любезно предоставляет нам его для отдыха, а тут, поверь, он ой как нужен. — Никогда о таких не слышал. — Их всего несколько во всём мире, и никто не знает сколько на самом деле. Это своеобразное допущение системы, о котором, кстати, в офисе лучше никогда не упоминать. Юнги, — обратился я к бармену, подходя ближе к стойке и забираясь на высокий стул, — нам две пинты. Что ты буде… А, да пофиг. Давай две тёмного, — Чонгук уселся рядом и сложил руки на стойке, ожидая своё пиво. Ну и вот, в общем, как-то так вышло, что мы с этим наивным и добродушным придурком сблизились. То есть как сблизились, несколько недель подряд, через день, в разное время, мы натыкались друг на друга в баре. Мы выпивали по паре пинт в полной тишине и расходились работать. Время от времени он пытался о чём-то говорить, задавал вопросы, на которые я через силу, нехотя, но всё же отвечал. А позже, видимо, не встретив сильного сопротивления с моей стороны, стал болтать постоянно и ни о чём: о работе, о бедолагах, которых он встречает, о чём-то, что происходит в современном мире. У него почему-то оставалось время ещё и интересоваться тем, как сейчас живут люди. И опять тот же вопрос: зачем, а главное, нахуя? Пофиг. Первое время, очень долгое и невыносимое время, честно признаться, меня его присутствие просто дико раздражало, я даже подумывал начать его пасти, чтобы заходить в бар тогда, когда он уходит, но позже как-то смягчился. Мне стало просто впадлу. Ну и, может быть, мне стало в какой-то изощрённой форме это нравиться — иметь по вечерам собеседника, которому, в крайнем случае, я мог сдержанно пожаловаться, чего никогда себе не позволял. Раньше это слушал только Юнги, но я думаю, ему вообще фиолетово на всё, что я говорю. Сколько таких как я он тут повидал? Чонгук оказался достаточно начитанным и приятным в диалоге, всегда смеялся с моих тупых и сортирных шуток, что не могло не подкупать, согласитесь. А ещё он всегда так на меня смотрел, не знаю… Я совершенно не мог прочитать его взгляд. Он почему-то оставался для меня какой-то загадкой, которую внутренний и надоедливый детектив очень хотел разгадать. Вот такой вот клишированный «не такой, как все». Он разительно выделялся среди общей массы унылых задрюканных работяг. Будто реально система на нём конкретно багнулась. А ещё, могу сказать, глядя на него, радовался глаз — у него хорошие природные данные. Всё-таки вкус после смерти у меня никто не отбирал. Стыдно признаться, но на поздних неделях знакомства я стал понимать, что даже как-то жду его, что ли, и в бар иду с мыслью его там найти. Это в какой-то мере разбавляло серость и унылость невозможно длинных дней, по ощущениям давно слившихся в один. И вот в один из таких поздних вечеров, на седьмой, вроде, неделе знакомства, мы как обычно попивали тёмный лагер и он задал мне вопрос. — Тэхён, а ты… Ты помнишь, как с тобой это случилось? — он смахивал большим пальцем капли, бегущие по слегка запотевшему стакану, отведя взгляд, словно боясь задавать этот вопрос. Если так подумать, то за эти недели, что мы знакомы, наш разговор всегда был отвлечённый и обезличенный. Мы разговаривали о бытовых вещах и каких-то мало-мальски имеющихся интересах. Что-то лично обо мне он спросил впервые. — О чём ты? — я заказал ещё одну пинту тёмного и повернулся к нему, вопрошающе поднимая брови. — Ну… Смерть. Прости, если не хочешь об этом говорить, то не будем. Просто ты выглядишь лет на двадцать где-то и явно умер не стариком в своей постели, — Чонгук нервно перебрал волосы, бросая на меня быстрый взгляд через плечо. — А, ты об этом. Мне и правда тогда было чуть больше двадцати. Воспоминания здесь специально стираются с каждым днём, ты и сам знаешь, и за столько лет я уже давно не знаю, кем вообще был там. Но очень смутно, отголосками помню лишь то, что бежал как ненормальный, будто пытаясь удрать. Просто нёсся по шумной, переполненной людьми улице чуть ли не в бреду, смеялся, выкрикивал что-то. Я к кому-то спешил или кого-то пытался найти в этой суматохе, а потом — дым, щелчок и вот я сижу в приёмной на распределение. Я думаю, может, меня подстрелили в тот вечер, — я задумался, напрягаясь, пытаясь вспомнить хоть немного больше, неприятно передёргиваясь. Та дымка как будто снова перед глазами оказалась, но я быстро от неё отмахнулся, стоило только сделать ещё глоток и вспомнить, где я. — А что насчёт тебя? — Я не могу вспомнить вообще ничего. Одно большое белое пятно. Как будто я родился уже здесь и у меня никогда не было жизни. Но почему-то меня не покидает ощущение, что там… — он тяжело сглотнул, дёргая плечами, словно на мгновение ощутил холод, пробежавший по спине, — что я сделал это сам… И мне страшно. Я не перестаю думать об этом и гадать, что же произошло такого в моей смертной жизни, что я сам решил её оборвать. Может быть, не было никакого сбоя, и вот почему меня распределили в «Ад»? Как наказание вместо «Лимба»? Каждый день я страдаю от того, что обязан причинять людям боль, — и в тот момент он почему-то стал выглядеть таким до ужаса трогательным и беззащитным, что это ужалило в спину. Я протянул ладонь к его щеке, поднимая опечаленное лицо и поворачивая к себе, чтобы заглянуть в глаза и как-то ободрить. Помню, как не хватало этого мне в первый год работы. И он будто через силу поднял глаза, грустные, влажные, но такие… Блядь. Тогда, встретив его ревущим на Сент-Мартене, я не обратил внимания, какие они невероятно красивые. Глубоко тёмные, будто у него нет радужки, чистые и добрые. Это так странно, мы не дышим воздухом, но мне впервые за все годы стало чудиться, что от него я начал задыхаться. Чонгук оторвал руку от бокала и подтянул к моей, скользя пальцами по ребру ладони и обхватывая запястье, я думал, он хотел её убрать… — Мне бы так хотелось почувствовать твой пульс, — он вёл большим пальцем вдоль вены, чуть нажимая, будто надеясь, что сможет найти то, что ищет. — О… О чём ты говоришь? — я торопливо убрал руку, возвращая её к стакану, чтобы приложиться к пиву и отойти. Мы же не чувствуем температур, но в тот момент странное ощущение пробежало по коже. Он. Каким-то образом он заставил меня чувствовать себя потерянным и впервые смущённым. — Ты не помнишь? Раньше, когда мы были живыми, можно было почувствовать как… — Чонгук отхлебнул от стакана, протягивая ко мне руку, совсем невесомо, но достаточно ощутимо проводя кончиками пальцев вдоль подбородка и по шее, продолжая, — как пульс ускоряется, если прикоснуться. Меня затрясло, как дурного. Кажется, я вообще забыл, что такое настоящее прикосновение. Обычные, простые, которыми каждый день обмениваются люди. И это стало для меня каким-то открытием, безумным и невероятным откровением. Я дёрнулся так, что аж святой — не побоюсь этого слова, да, я богохульный — пивасик расплескался по барной стойке. Чонгук смутился в тот момент, тут же возвращаясь в привычное положение и опуская взгляд к своим рукам. — Кровь больше не течёт в наших жилах, но сердце в груди отчего-то все равно бьётся, просто так, как издевательство, чтобы напомнить нам о жизни и обязательствах. Это так странно и, по-моему, до ужаса нелепо. Тэхён, рядом с то… — он не успел договорить, как в кармане раздалась трель телефона. Он тут же достал его и бросил взгляд на экран, удручающе вздыхая и одним глотком допивая содержимое стакана. — Работа не ждёт, — это всё, что он бросил напоследок, быстро и тепло улыбнувшись, вставая со стула и выходя из бара. А я остался сидеть, смотря в стену перед собой. Не понял почему, но в тот момент ощутил лёгкое чувство потери. Мне не хотелось, чтобы он уходил. Стало так дико интересно, что же он не договорил. Рядом со мной… Что? Это же не… Бред собачий всё. Здесь люди вообще о каких-то симпатиях даже не заговаривают. За такое накидывают около полтинника, так, а он ещё и демон. Это как минимум ещё сотня лет. Я бы даже друзьями нас не назвал. Это всё пустое и незначительное. Работа — всё, что по-настоящему важно. Дебильно, но последующие четыре дня, не вылезая из работы, я не мог сконцентрироваться, и это жутко раздражало. Каждые несколько часов его простое прикосновение навязчиво всплывало в голове. Раз за разом, когда я останавливался на несколько минут и подкуривал сигарету, переводя дыхание, то думал: а почувствовал ли он то же самое, когда я, не задумавшись, тронул его щеку. Постоянно представлялись его глаза, как невыносимое наваждение, такое дикое, будто кто-то гвоздём выскреб это в моей голове и я ничего не могу с этим поделать. В тот день даже решил, что, по-хорошему, вообще больше не буду возвращаться в бар. Лучше будет избегать его полностью. Мне не нужны проблемы, да и ему, я думаю, тоже. Бережёного — снова каламбур — бог бережёт. Я погрузился полностью в работу, как угорелый хватаясь даже за левые дела, которые просто находил по дороге, надеясь, что так скорее исправлю своё положение и меня вернут обратно в офис. Тогда он навсегда растворится и мы больше не встретимся, потому что это будет просто невозможно. Но Париж слишком маленький город, и, наверное, избежать этого было нельзя. У меня выдался своеобразный выходной, и, прогуливаясь вдоль набережной де ла Межиссери, я увидел его сидящим на каменном парапете моста Пон Нёф, задумчиво смотрящего в небо. Что-то взяло надо мной верх, и я просто не смог развернуться и уйти. — Что ты тут делаешь? — забрался рядом с ним на парапет, свешивая ноги, касаясь пальцами твёрдого и шероховатого камня. — Залюбовался Луной. Она сегодня неестественно большая и светлая, — Чонгук пожал плечами, даже не поворачивая ко мне голову, а продолжая разглядывать ночной пейзаж. — А, это наши опять с масштабами экспериментируют. В том отделе работает какой-то перфекционист до мозга костей и пытается добиться идеальных пропорций, заебал уже всех, сбивает всем вокруг работу, — но я не мог не признать, что это зрелище и правда было каким-то завораживающим. Я давно перестал обращать внимание на такие мелочи, потому что они стали для меня какими-то обыденными, рабочими моментами, как карандаши в стаканчике на столе. — Я немного завидую. У вас есть такие замечательные и красивые вещи, вы можете их совершенствовать и созерцать каждый день, — он приподнял ладонь и в воздухе очертил небо. Это походило на желание дотянуться, тронуть всю эту ничем не ограниченную картину. — Не бреши, у вас тоже есть уйма всего красивого, — закатил глаза, считая, что это полная глупость. — Например? — он впервые за вечер опустил взгляд и повернулся ко мне. Этот яркий вечерний свет играл с его кожей, заставляя отблески прыгать в глазах, превращая их в копию звёздного неба, лёгкий ветер струился через непослушные пряди волос, и его вечная, мягкая, не спадающая с лица улыбка, которая совсем незаметно касалась припухлых губ, стала слишком особенной. Я никогда не видел ничего подобного. Я хотел бы сказать про потрясающе красочные извержения вулкана или величественные волны, похожие на зеркальные небоскрёбы, что по их воле обрушиваются на побережья, но… Голова вмиг опустела, и только короткое «ты» почти шёпотом сорвалось с губ, легко и быстро, как дуновение ветра, почти незаметное. — Что? — Ну… Ты чертовски красивый, — и я ни на секунду не слукавил, когда сказал это, как одержимый, будто впервые разглядывая мягкие, но утончённые черты его лица. Наверное, так должен был бы выглядеть сам дьявол, способный пленить и растоптать любого. Идеально округлый нос, ямочки на щеках, когда он поджимает губы, еле заметные притягательные скулы, густые брови, что в хмуром виде придавали взгляду глубины и томности. Я что, спятил? — А ты ангельски прекрасен, — он так легко и без задней мысли выдохнул это, припадая к бутылке пива, что всё это время оставлял без внимания, просто держа в руках. — Мы долбоёбы, — смущение и неловкость так сильно взяли верх, что на смену им сразу же вылезли шутки и колкости, которыми хотелось всё сгладить, разрушить чересчур новую и гнетущую атмосферу. Сбросить всё это. — Может, подадимся в юмористическое шоу дуэтом? — Он резко рассмеялся. Блядь. Я никогда не слышал, чтобы кто-то так смеялся. Это похоже на сотни, а может и тысячи звонких рождественских бубенцов, что вселяют в душу только трепетный восторг, непонятную радость, — нам бы цены не было. — Только если для умственно отсталых, — мне показалось это дико забавным. Глаза Чонгука внезапно округлились, он ошарашенно смотрел на меня, как если бы за моей спиной в эту самую секунду стояла сама костлявая и отвратительная смерть во плоти, впервые явившая свой лик кому-либо. Он гулко сглотнул. — Что? — я напрягся не на шутку, начиная зариться по сторонам, осматривая себя, совершенно не понимая, что происходит. — Ты улыбнулся, — он поджал губы и стал розоветь, — впервые за всё время улыбнулся мне. Это приятно. — Ты как ребёнок, — такого я не ожидал совершенно, поэтому потерялся на несколько минут, чувствуя, что не могу контролировать себя, мне хочется улыбаться ещё сильнее. Я говорил, мы не чувствуем температур, но мне показалось, что грудь наливается теплом, даже огнём. Срочно захотелось перекурить или убежать. Что я делаю? — Угу, — Чонгук вернулся к созерцанию города, раскинувшегося перед нами, крутя в руках бутылку, потирая большим пальцем горлышко и, видимо, возвращаясь к каким-то своим мыслям. Я подкурил, откидываясь назад на руки и утопая в размышлениях сам. Так приятно находиться в компании с кем-то. Я совершенно забыл, как это. Будучи здесь уже чуть ли не четверть века, мы все постоянно одни, преданные сами себе. Друзей заводить нельзя, а близких больше нет. Даже если ты и встретишь тут кого-то, кто был тебе когда-то близок, родственника, ни за что его не узнаешь. Здесь все становятся незнакомцами, с призрачным прошлым, которое больше не имеет значения. Интересная пустая жизнь, даже существование, в виде винтика в системе. Нас специально делают одинокими, и, честно говоря, к этому привыкаешь. Врастаешь в такую жизнь, и что-то кроме неё ужасает и отталкивает. Ты привыкаешь настолько, что общение с кем-то начинает казаться странным и неправильным, совершенно чуждым и… опасным. И я прекрасно всё это знал, но голова отключается, стоит нам просто оказаться рядом, заговорить. Теперь я могу говорить, а не сухо выплёвывать предложения, не вкладывая в них осознанные мысли. Всегда казалось, что жизнь здесь намного-намного проще, чем среди смертных. Мы лишены почти всех проблем и переживаний, которым подвержены люди, но прозаично, стоит сделать полшага за красную, вычерченную кровью черту, как всё становится слишком сложно. Так, что это камнем тянет тебя на дно.

Sound: Ed Sheeran — Perfect

— Твои сигареты, — голос выдернул меня из всего этого мерзкого и тягучего болота мыслей, когда табак в моих руках уже наполовину истлел, — какие они? Ты постоянно их куришь, и так отчётливо и вкусно пахнет ванилью и вишней. — Хочешь попробовать? — Да, — он кивнул, допивая бутылку и отставляя её рядом с собой. Перекинул ногу через парапет, полностью разворачиваясь ко мне, обтирая ладони о брюки и мельком облизываясь, готовясь, когда я протяну ему сигарету. Почему-то всё поплыло. Звёзды, Луна, этот знакомый и уже ставший частью меня запах табака, порочный город, который я хотел ненавидеть всей душой, его сверкающие и полные предвкушения глаза, одиночество, которое я до того дня вообще никогда не замечал — всё смешалось в полный сюр. Я затянулся полной грудью, выдыхая сизый дым, в мгновение подхватываемый ветром и устремляющийся ввысь, откидывая окурок далеко в Сену, протягивая к Чонгуку руку. Пальцы зарылись в невероятно мягкие волосы на затылке, я рывком дёрнул на себя и поймал его губы. Я сумасшедший. Совсем спятивший придурок. Я сорвался. Слово «поцелуй» долгие годы оставалось лишь простым словом, совершенно лишённым какого-либо смысла. Приторно-сладкий привкус его малинового пива, мягкий и дурманящий запах кожи, ладонь, что тут же легла на мою щеку, и я будто снова вижу ту белёсую ненастоящую дымку, слышу ужасающий щелчок за спиной, умирая на дурацком асфальте посреди толпы. Влажный язык прошёлся по зубам, сплетаясь с моим, медленные и несмелые прикосновения губ, прерывающиеся на долю секунды. Меня скрутило, а тело начало плавиться. Так невыносимо приятно, и дикое желание никогда это не прекращать ударило по голове. Он отвечал мне так же нетерпеливо, двигаясь ближе, проводя пальцами по скулам. Мы оба ждали этого? Не хочу в это верить, не хочу этого знать, ведь до этого я даже на секунду не допускал такого в своих мыслях. Он подхватил меня под спину, несмело притягивая к себе, боясь быть более настойчивым. Ладони прошлись по пояснице и плечам. Сладкий запах его кожи и юркий кончик языка. Губы такие чересчур мягкие и нежные, лучше дорогого креплёного вина, которое можно найти во всей Франции. Он целовал меня так трепетно и вместе с тем одурманивающе, что всё потеряло какой-либо смысл. Дрожь прокатывалась по нашим телам, становясь общей. Все остатки сознания так яростно кричали, бились оглушающей сиреной по черепной коробке, но, кажется, в тот момент стало уже поздно. В тот самый момент, когда я понял, что хочу это сделать, поздно стало для всего. Ново, волнующе, и я не хотел, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. Оттолкнуться и упасть с этого моста, остаться вместе на дне Сены, но только в этом безумном, внезапном и лучшем во всей бессмертной жизни поцелуе. Болезненное чувство скребло затылок. Я пожалел, что остановился тогда на Сен-Мартене. Я хотел плакать от счастья, что тогда сел рядом с ним. Почему двадцать, а то и более лет моей вечной жизни всего лишь из-за одного человека осыпались на глазах, оставаясь сладчайшим послевкусием на губах. — Чонгук, — я оторвался, с трудом перебарывая себя, со всей силы впиваясь ногтями себе в грудь, чтобы остановиться, надеясь, что почувствую боль. Хотя бы немного. Мне это нужно. — Что ты наделал? — он прошептал, прикрывая глаза, опуская руки и переплетая наши пальцы. Люди ведь всегда держаться за руки, почему это вызывает столько диких эмоций? — Хотел бы сказать, что не знаю, но это не так. Прости, — я больше ни о чём не думал. Мне просто захотелось на мгновение стать смертным. Простым обычным человеком, живым, чёрт возьми, чтобы ощутить, как кожу обжигает тепло его ладоней, а лёгкий ветер от реки остужает. — Пойдём отсюда, нас может кто-нибудь увидеть, — Чонгук спрыгнул с парапета, не расцепляя рук, — бежим, — он рассмеялся так звонко, как мог, и потянул меня за собой. — Куда? — В сад Тюильри. До первой работы ещё шесть часов. Давай просто подремлем на траве, — он бежал, оборачиваясь на меня, придавая такой лёгкости в ногах. Я словно парил, не ощущая под ногами асфальта. Земля кружилась. Весь мир опустел, ни одной машины или человека, словно на этот вечер весь Париж принадлежит только нам двоим. Я был очарован, понимая, что не знаю ничего прекраснее его смеха, этой вечной, как моя жизнь, улыбки и его глаз. — Что? — пришло моё время задавать ему нелепые вопросы. — Сейчас лето, всё вокруг зелёное, это так потрясающе, Тэхён, — он резко подхватил меня под поясницу, поднимая, кружась на месте, на набережной, словно пьяный сумасшедший, до безумия счастливый и красивый. Не осталось ничего кроме него. Он затмевал целый город. Целый мир. И я не мог этому противиться. — Но нам же не нужен сон, — я смеялся вместе с ним. Впервые искренне и заливисто смеялся, не контролируя то, что вырывается из меня. Я никогда не хочу забывать это чувство. — И что? Ты сам поймёшь, о чём я говорю, скорее, — он поставил меня на землю, снова хватая за руку и устремляясь вперёд, — уже совсем близко. Когда мы оказались в парке, просто двинулись к его центру и под небольшим деревом упали на спину. И я действительно всё понял. Мягкая, приятная и чуть влажная трава, которая так нежно ласкала тело, обволакивала словно лучшая перина. Хотелось вытянуться всем телом и никогда больше с неё не вставать. Особенно, если он рядом. Мы просто лежали, взявшись за руки, и смотрели в чистейшее безоблачное небо, состоящее из одних звёзд. В городе их никогда не видно, но тогда кто-то в офисе будто знал, специально сделав этот вечер по-настоящему романтичным и неповторимым. Я обернулся, рассматривая его профиль, думая лишь о том, какой же он и правда чертовски красивый, самый красивый, кого я когда-либо мог увидеть. И почему он не ангел? Чонгук поглаживал мою ладонь, а я очерчивал пальцами его нос и скулы. Он целовал меня, а я его оголившуюся шею и плечи. Я никогда не был так счастлив. И лишь когда над садом забрезжил рассвет, ужасное осознание начало накрывать нас обоих, словно дымка начала растворяться, а мы — возвращаться в реальность. Не хотелось верить, что всё правда. — Тэ, ведь нам нельзя… — Не говори. Прошу, не говори ни слова. Если кто-то услышит… Нам даже разговаривать об этом нельзя, иначе несдобровать. Ты же понимаешь, что это не должно повториться, — через силу, чувствуя, как впервые в этой жизни слёзы собираются в глазах, я выдавил из себя эти слова. Кто-то должен это сделать, и пусть это буду я. — Но я… Я хочу целовать тебя снова и снова. Каждую минуту. Всегда. Тэхён, рядом с тобой, — я замер, не желая услышать то, что он скажет, — почему-то чувствую себя снова живым, как это ни прозаично. Окрылённым и всесильным. Будто готов покорять миры. В то утро я ушёл, так и не попрощавшись с ним. Чонгук задремал, а я минут двадцать рассматривал его бесстрастное и милое лицо, зная, что никто из нас не имеет на это права. Нам нельзя даже находиться рядом, это слишком губительно. Для обоих. И ничего с этим, увы, не поделать. До рабочего дня оставался всего лишь час, и я решил вернуться в бар, пропустить стакан перед тем, как с головой окунуться в свой собственный непробудный кошмар и, возможно, никогда больше из него не вылезать. Я сидел за баром, потягивая пиво и утопая в мыслях, воспоминаниях о случившемся. — Юнги, а ты тут сколько? Ещё до мезозоя бар построил? — Смешно, — он фыркнул, рассчитывая последних клиентов и наливая и себе рюмку горячительного, чтобы снять напряжение.

Sound: Paul McCartney — My Valentine

— Почему существует запрет на отношения? — вопрос вылетел сам, даже без чёткого осознания мысли, что я вообще хотел это спросить. — Только не говори, что ты… — Ха, да брось, нет, — я всегда умел хорошо врать, — просто интересно стало, никогда не задумывался. — Я не знаю наверняка, только то, что сам когда-то слышал. Если говорить кратко: давно, в самом начале, всего этого не было, и люди, если вас ещё можно так называть, могли быть вместе. Но в какой-то момент всё неумолимо стало катиться в пропасть. Дело в том, что у вас это по-другому. Всё в разы сильнее, привязанности глубже и самозабвенней. Это объясняется чистой сущностью чувств и эмоций. Их первозданностью. Если взять новорождённую душу, ещё неоформленную, лишённую всей шелухи, всё, что в сущности своей она имеет, — это лишь голое чувство. Понимаешь? И если эта душа влюбляется — это необратимо. Связь, образовавшаяся между двумя бессмертными, нерушима, и ничего в мире не способно её разорвать. Бессмертные, заводившие отношения, становились одержимыми, поглощёнными своей любовью настолько, что не могли больше работать. Их сердца и мысли стремились вернуться к тому, в кого они влюблены, и от этого всё пошатнулось. Из-за брошенных рабочих мест смерть, голод, войны и болезни накрывали страны. Всё сущее находилось на грани. Земля существует за счёт вашего мира, а ваш мир за счёт смертного, такова природа вещей. Поэтому когда-то было принято решение убить это в зачатке. В мире живых любовь — счастье. В вашем же мире — это вечное проклятие, — он выпил содержимое рюмки и раскраснелся, гулко выдыхая. Неужели, если я… Этого не может быть. — А наказание? Какое наказание для тех, кто влюбится? — «Лимб», конечно же, — он бросил это так, словно это было чем-то до невозможного очевидным. — Почему? Разве просто не накидывают ещё лет? — я ужаснулся. — Нет. Мысль, как и чувства, слишком живуча. Даже если сделать контракт бессрочным — это ничего не изменит. Человек будет вынужден лишь страдать всё сильнее, мечтая вырваться и вернуть себе утраченное. И только в «Лимбе» способны придать забвению твой рассудок навсегда. — Жестоко, — я совру, если скажу, что не был немного шокирован всем услышанным. Если бы это меня не касалось, да плевать я хотел на всю эту брехню, я бы даже не спросил, но теперь мне как никогда было страшно. Я не хочу. И не хочу такого для него. Почему я думаю о нём? Каждую минуту. — Но такова цена равновесия и всего мира. Любовь для смертных, — Юнги было отошёл в другой конец, собираясь взяться за дела, как вернулся, дёргая бровями, — но, кстати, ходит слушок, что какой-то чувак, такой же пограничный, как и я, живущий где-то на краю Парижа, у кладбища Пер-Лашез, знает способ вернуть ангела в смертный мир. Вудруф, или как-то так. Но это всего лишь дурацкие слухи, — он махнул рукой и всё-таки отошёл считать кассу, — их некому подтвердить. — Хах, бред собачий, — я допил пиво и встал, чувствуя, как телефон уже разрывается, но мысль о том пограничном… А правда ли это? Что, если бы мы могли вернуться в смертный мир? Я не должен о таком думать. Подписываю сам себе смертный приговор в случае провала. Работать, остыть, вернуться, забыть и всё, всё будет хорошо. Сейчас неделю поработаю, и отпустит, я не мог в него… Всё. Неделю беспробудно я не отработал, через два дня, заёбаный как собака, потерявший всякий интерес ко всему, обессиленный, понимая, что ни на секунду за всё это время я не выпустил из головы ни одной мысли о нём и нашем поцелуе, припёрся обратно к Юнги. С этим надо было что-то делать. И на пороге, входя, я увидел его, как обычно сидящего за стойкой. Я не ожидал, что мои ноги так подкосятся и всё тело наполнится тяжестью. Чонгук обернулся и замер. Минуту мы как два загипнотизированных придурка смотрели друг на друга, и в глазах каждого, наверное, читалось что-то жуткое. К сожалению, по-моему, Юнги всё понял, особенно, когда я через секунду, как ужаленный, выскочил из бара, подкуривая сигарету и скрываясь в тени ближайшего переулка. Это конец. Меня выворачивало наизнанку, одна затяжка — а я был готов выплюнуть на асфальт все внутренности. Что он со мной сделал? Я зажмурился, изо всех имеющихся сил, сдерживая приступ паники и истерики, и, когда открыл глаза, он стоял передо мной. Красивый. Словно светящийся. Черноглазый. Похожий на лучшее ангельское или дьявольское воплощение. Желанный. Самый желанный и одновременно до безумия ненавистный. Я хотел его забыть, я хотел в него влюбиться, я просто хотел быть с ним, даже ценой своей жизни. Чонгук навис надо мной, в считанных сантиметрах от лица, почти касаясь губ, сжимая челюсть и трясся. Мне казалось, что он преисполнен ненависти и ярости, что сейчас вместо поцелуя я почувствую кулак на своём лице, приводящий меня в норму. Но этого не случилось. Его губы на моих и… всё. Я понял, так чётко и ясно, что всё закончилось. То исключительное, невообразимое, головокружительное чувство, что расползалось по груди, лишило сомнений. — Остановись, — прохрипел, пытаясь оттолкнуть его, упираясь в плечи. Я хотел, чтобы он почувствовал всё отчаяние, что билось во мне, истошно крича. — Не могу, — кулак жёстко пришёлся в кирпичную стену за моим затылком, я слышал, как штукатурка осыпается на землю, — хочу, блядь, очень хочу, но, Тэхён, это невозможно. Ты сам знаешь. Меня всего изъедает изнутри, это невыносимо. Будто жгучая человеческая боль. Ничего хуже я не испытывал. В ту ночь мы переспали. Грязно и пошло. Там, за баром. В тёмном и глухом переулке. Просто потому что не контролировали это и хотели. Если вы думали, что ангелы и демоны бесполые — пиздёж. Он держал меня на руках, а я стонал в полный голос, не сдерживаясь, не боясь больше ничего, чувствуя, как тысяча искр взрывается в теле, подчиняя себе мою волю, разлетаясь углями по всем конечностям. Его пальцы так сладко впивались в мои бёдра, а мои в его широкую спину, за которую я хватался, боясь перестать его ощущать. Губы проходились по шее, подбородку, скулам и моим собственным губам. Это не было как первый раз нежно и мягко, а скорее грубо, страстно, с намерением разорвать друг друга в клочья, уничтожить, превратить в ничто и стать единым целым, чем-то большим, чем все эти эфирные тела и души. Он шептал о том, как ему безумно хорошо, а я чувствовал лишь неуёмную жажду, которая только усиливалась с каждым глубоким толчком. Словно дикий животный первобытный голод, который невозможно насытить ничем. Сколько бы это ни продолжалось, мне мало, катастрофически, губительно. Я хочу обладать им, дышать, никогда не терять его запах, взгляд, прикосновения. Два или три ярких, бурных, до срыва голоса оргазма друг за другом, потому что нам не хватило одного. Его лицо в экстазе стирает мой рассудок. Я больше не чувствовал ног, спины, только необузданное возбуждение и неистовое удовольствие. «Будь моим. Тэхён, прошу. Просто будь моим», — и я плавился, мечтая, чтобы его голос звучал в моей голове всё громче, каждую грёбанную минуту этой проклятой бессмертной жизни, которая нахуй мне не нужна. — Тэхён, давай сбежим, — я сидел на асфальте, потому что стоять не было сил, а он лежал на моих коленях. Мы курили. — Ты дурак? Куда? Нам некуда бежать. Ты видишь эти призрачные цепи на наших руках? — Мне кажется, я л… — Молчи! Не говори! Ты понятия не имеешь, на что обрекаешь нас обоих. Это не лишних сто лет, Чонгук. Это конец. Финита. Занавес. Забвение. И не то сладкое долгожданное, что обещают после службы, а, блядь, болезненное, — я злился на себя самого, на всё вокруг. — Но я не могу. Я понял, что физически не могу без тебя. Скажи, что не чувствуешь того же, — Чонгук поднялся, усаживаясь напротив, обхватывая моё лицо и заглядывая в глаза. Так до мурашек пронзительно и правдиво, не оставляя мне шанса соврать. — Лучше я разделю одну короткую смертную жизнь с тобой, чем проживу все эпохи мира один. — Блядь. Ненавижу, — и самое паршивое, я признавал, что как никогда разделяю с ним это желание. Не хочу больше ничего: ни закончить контракт, ни получить повышение, ни вернуться назад, ни завладеть миром, нет. Я просто хочу быть с ним. Неважно как, неважно где и в каких условиях, хоть на войне, хоть в средневековом замке или на улице под мостом, а может, в открытом море или на его дне. Так странно было понимать, что не думаешь больше ни о чём другом. — Тогда мы должны торопиться. Потому что если кто-то… А Юнги уже догадался, то нам пиздец, — еле встав, я отпустил всё, подхватывая его руку и пускаясь наутёк. В двадцатый округ. Это единственный шанс, и если это всего лишь глупый слух, мы оба уже больше не существуем. Лучше хвататься за призрачный шанс, чем загибаться в безысходности. Плохо помню, как мы добрались до окраины города, потому что, кажется, совершенно перестал соображать. Полтора часа мы метались по округу, в надежде найти хоть какую-то зацепку, что-то, что укажет, где искать нужного человека, которого может даже не существовать. Но надежда умирает последней. Пересекли вдоль и поперёк всё, упомянутое Юнги, кладбище, но безуспешно. Чонгук не говорил ни слова, слепо следуя за мной, вверяя нашу судьбу только в мои руки. Я сам заварил всё это дерьмо и возьму на себя всю ответственность. Но когда понял, что, похоже, прогадал и всё, что тут есть, — это сырой могильный запах, руки стали опускаться. Я уже ощущал этот терпкий вкус горя и истерики, когда буду осознавать, что вижу его в последний раз. И где-то у входа в кладбище я просто остановился, врезаясь в него, вжимаясь в объятия, ощущая непрошенные слёзы, что давят на глаза. Неужели тогда, впервые за двадцать с хером лет, я расплакался как ребёнок? Я закончился как человек, ангел, сотрудник, бессмертный, да кто, блядь, угодно, потому что я влюбился. Это ни с чем не сравнимое чувство, сокровенно важное и хрупкое, самое важное, что может существовать. Юнги был прав, это похоже на самую настоящую одержимость. Всего одного сраного поцелуя хватило, чтобы за пару дней это превратилось в манию, словно вирус, поражающую каждую клетку. Он гладил мою спину, зарываясь носом в макушку. Можно ли просто простоять так всё время мира? — Молодые люди, вы случаем не меня ищете? — высокий несуразный мужчина появился в шаге от нас, хитро улыбаясь и потирая ладони. Он выглядел немного пугающе и не внушал ни капли доверия, походящий на смутного наркоторговца, но выбора у нас… — Ничего не говорите, бессмертные не приходят сюда ради чего-то другого, мне ли не знать. — Какова цена? — я тут же обернулся, не веря в правдивость ситуации. Стал судорожно вспоминать, сколько имею денег, чтобы расплатиться. Мне не важно, я готов был пойти и украсть, чтобы вырвать у мира эту выдуманную возможность. — Ваших денег всё равно не хватит, да они и ни к чему. Каждый из вас заплатит свою цену сполна, — он говорил загадками, словно пытаясь нас запутать или напугать, заставить передумать. Мне не нравился ни он сам, ни то, как он говорил. Но когда ты на тонкой и хрупкой грани, не плевать ли, кому отдать жизнь? Злорадному и хитрому барыге или праведному мечу судьи? — В чём тогда твоя выгода? Рискуешь из-за парочки бессмертных, — резко отрезал Чонгук, обходя меня и прикрывая собой, будто желая защитить, что бы ни произошло. — Мне достаются ваши недоработанные контракты. Поверьте, на рынке на них неплохой спрос. Больше вам знать не обязательно, — и он подошёл ближе, извлекая из потрёпанного и грязного кармана две цветные таблетки, похожие на капсулы, и протягивая нам, — красная для демона, синяя для ангела. — Ха, Вудруф — потому что таблеточками торгуешь? — я рассмеялся, сопоставляя два и два, понимая, какой же нелепой и убогой выглядит вся эта картина. Где-то ночью, в маргинальном районе, около кладбища, двое бессмертных берут таблетки у какого-то сомнительного и мифического человека, который запросто может обмануть или сдать системе. Страшный сон любой матери с сыном подростком. Ну, или как в классических романах про нищих и опустившихся на дно. Но только правда в том, что терять уже нечего, да ведь? — А ты смекалистый, — он довольно дёрнул бровями и отошёл на шаг, скрываясь в тени, только два красноватых отблеска глаз выдавали его присутствие, — согласись, Морфеус было бы слишком избито и банально? Да и пограничный я из-за СПИДа, как ни забавно. Учтите, это необратимый процесс. Чтобы переродиться, вы должны будете чем-то пожертвовать на той стороне, смертная жизнь не будет лёгкой, и вам придётся начать как и все с самого начала, стартовой точки, но такова цена, — и незнакомец растворился по волшебству, точно так же, как и появился, теряясь в тени ночных улиц Парижа.

Sound: Willamette Stone — Heart Like Yours

Что же мы делаем? Как я вообще оказался тут? Разве из-за самого светлого чувства, существующего в нашей реальности, бессмертные вынуждены так страдать? Мне говорили, что жизнь здесь будет лёгкой и простой. Почему именно с нами? Или так и должно было случиться? Мы стояли друг напротив друга, сжимая в руках своё будущее, полные решимости шагнуть дальше, но без желания прощаться. Он, улыбаясь, коснулся моих волос, что разлетались на ветру, аккуратно убирая их за ухо, а я провёл пальцами по его скулам, касаясь родинок на щеке, задерживаясь на шее. Кто-то отдал бы всё за бессмертную жизнь, а я как дурак был готов отдать всё только за его взгляд, полный нежности и тепла. И только там я понял, как же он смотрел на меня с самой встречи. Восхищение. — Чонгук, обещай, что найдёшь меня там. Обязательно найдёшь, и мы сможем быть вместе, — я смотрел в его самые чистые глаза, закидывая капсулу в рот. — Найду. Чего бы мне это ни стоило. Может быть, не сразу, но… Ты только дождись меня, ладно? — он склонился вперёд и оставил невесомый поцелуй на моих губах, повторяя за мной. — Всегда. — Я люблю тебя. Пару секунд ничего не происходило, но потом… — Боль… но. Невыносимо больно, — Чонгук резко вскрикнул и упал на колени, кровь брызнула изо рта на асфальт, он начал корчиться и задыхаться. И через секунду я упал следом, взвывая в голос, чувствуя, как тело резко наливается испепеляющим жаром, а затем холодом. Кислород проникает под кожу, расправляя лёгкие, запуская по венам кровь, я начинаю задыхаться, не в силах вдохнуть, меня перекручивает, и адская, чертовски нестерпимая боль миллионом игл проходит по всему телу. Ломает кости, выдёргивает суставы, сдирает кожу. Я не мог даже кричать, открыв рот и извиваясь в судорожной агонии. Рассудок начал стираться, все воспоминания вместе с ним, один за одним, так стремительно и неумолимо. А потом всё пропало, всё потемнело, боль отпустила и на смену ей пришло полное спокойствие. Я падал в огромную глубокую пропасть, не ощущая больше ни тело, ни мир. Зрения и слуха больше не существовало. Возможно, так выглядит смерть бессмертного? Ироничная игра слов. Ничего не осталось. Я забыл всё. Слёзы бежали по лицу. Чонгук… Я так хочу увидеть его снова. — Эй, Ким, ты там уснул? — голос откуда-то снизу вытянул из минутной тьмы, несколько пар глаз ожидали ответа. — А ты что об этом думаешь? Толстая, дотянутая до фильтра сигарета затухла о подошву тёмных лакированных и явно дорогих туфель и щелчком пальцев отправилась куда-то в сторону. Холодный мрамор под пальцами вернул рассудку трезвости, снова разжигая неиссякаемый пожар ярости под кожей, растекающийся отчего-то сладкой патокой по жилам. Голос, кажется, ломался и надрывался, становясь всё громче и агрессивнее, вместе с жадным улюлюканьем восторженной толпы. В этом было что-то до невозможного важное и многообещающее. Освобождающее каждого здесь присутствующего. Костяшки белели на сжатом от гнева кулаке. Овации и свист. Кажется, в тот момент даже самый аполитичный человек в секунду проникался речами и был готов идти сражаться. Скольжение по холодному камню, лёгкая боль в пятках от удара о брусчатку. Где-то в кармане завалялся любимый позолоченный портсигар с изображением Arc de Triomphe и такая же, словно уменьшенная копия, зажигалка zippo, что никак не хотела поддаваться и доставаться из кармана пиджака. Пристальный взгляд пары больших чёрных глаз маячил на периферии. Такой внимательный и очарованный. Вселяющий внезапный нечеловеческий трепет. Такой отчего-то знакомый. — Чего уставился? Я повернул голову…