В конце один из них умрёт

Отабек

Ему бы и в голову не пришло тащить Юру в Алматы, к своим. Юра сам настоял. Еще тогда, после Барселоны. Вопреки опасениям Отабека, родившийся в Москве и объездивший дюжину стран, нужный всему миру, но любимый одним лишь дедом, худенький-бледненький мальчик Юра Плисецкий, тут же привык и к многолюдным семейным застольям, и к палящему горному солнцу, и к спанью на продавленном диване. Родителям он сразу понравился: мама откармливала русское национальное достояние домашними харчами, чтобы Лилии Яковлевной, видимо, было чем заняться, когда подопечный вернётся на родину. Папа увлечённо слушал Юрины рассказы о дедушкиных достижениях в области советской робототехники и таскал с собой в гараж, учил под машину залезать. Юре все нравилось. По крайней мере, недовольства он не выказывал. От солнца он сначала стремительно и беспощадно облез, потом ходил, вымазанный сметаной, потом позолотел и выгорел, сделавшись беловолосым и диковатым, как пионеры в старых фильмах. А на диван Юра вообще не жаловался, чай не сахарный — как он сам говорил, в деревне и не на таком спал. Ночами он иногда крался в другой конец дома, с сапёрной точностью обходя самые скрипучие половицы, и забирался к Отабеку в постель, и читал ему крипипасты с телефона — несчастный ребёнок с незакрытым гештальтом летнего лагеря. На пятый день, опупев от сидения дома, рыбалки и батиного гаража, они двинули в горы, вытащив из консервации старый мопед Отабека, доставшийся ему еще от дяди. Поездка выдалась — без слез не вспомнишь. Сезон был самый что ни на есть комариный, а к вечеру второго дня еще и лить начало. Дорогу размыло, мопед капитально не справлялся, и, продержавшись на природе всего две ночи, они с позором двинули обратно, по очереди волоча измученного железного коня через непроходимую земляную жижу. Но были и хорошие моменты. Именно там, у реки Талгар, в криво втиснутой под каменный навес палатке, они впервые поцеловались. Отабек трогал Юру за липкие от вонючей антикомариной мази плечи и гадал, за что ему такое счастье. Они вернулись в эти горы через год, подготовившись уже по-нормальному, и объездили тогда пол Казахстана. Так это превратилось в традицию. Каждое лето они составляли маршрут, грузили снарягу в кофр, седлали байк и ехали кормить комаров, чтобы проветрить голову от соревнований и учёбы. Юра даже получил права, с боем отвоевав у дедушки это право, чтобы подменять Отабека, когда тот выматывался за рулём. В этом году они планировали махнуть на Шеркалу. По каньону прокатиться. Наверное, Юра и сам от себя не ожидал, что ему так понравится степной туризм. — Отабек-сан, ты в порядке? — Кацуки возник перед глазами, как из-за угла выскочил, и вытащил Отабека из приятных воспоминаний. Или он уже давно тут стоял? — Да, — автоматически отчеканил Отабек. Потом моргнул пару раз, посмотрел Юри в глаза, глянул ему за спину, туда, где Мила разливала чай по кружкам. Еще раз обдумал, где находится и о чем его спрашивают. Ответил по-английски, чтобы Кацуки не пришлось коверкать русскую речь: — Учитывая обстоятельства, думаю, я в порядке. Кацуки обстоятельно кивнул. Постоял немного, подбирая слова, чуть сжал Отабека за плечо и слабо улыбнулся: — Что бы ни случилось, помни, что мы рядом. Если тебе что-нибудь понадобится — пожалуйста, обращайся. И я, и Витя сделаем все, что в наших силах. Хорошо? Отабек вежливо дёрнул уголками губ, безмолвно благодаря за поддержку, и ушёл помогать Миле, чтобы чем-нибудь занять руки. Мила протянула ему чай — чашка звенела о блюдце, руки у неё мелко дрожали — и посмотрела на него опухшими глазами. Все смотрели на Отабека так, как будто ему диагностировали рак третьей степени, и это выводило из себя. Он разом понял Юру и его желание на ком-нибудь сорваться. — Как жаль, что Гоша не смог приехать, — сказала Мила слабым голосом. — Он будет в ярости, когда узнает. Надеюсь, Юра не в обиде… Юра мужественно терпел, пока его оплакивали, а потом сбежал в раздевалку — звонить дедушке, бросив Отабека на растерзание горюющим товарищам. Юры не было уже двадцать минут, Отабек постоянно поглядывал на часы. Отабек взял одной рукой чашку, другой — блюдце, чтобы не звенело, и посмотрел Миле куда-то в левую бровь. Он принял тактику не встречаться больше ни с кем глазами, потому что к черту, он же не железный. — Уверен, Юра все понимает, — отделался он дипломатичным ответом и сбежал относить чай Якову. Яков рассеянно посмотрел на чашку, словно не мог вспомнить, что с ней полагается делать. — Ага. Да, спасибо, Отабек, — проворчал он, принимая чай. Глупо постоял пару секунд с ним в руках и тут же отставил на подоконник. — Лиля, послушай. У тебя же были эти, знакомые. Ну… в МВД, — двинулся он у Лилии по пятам, заговорщически понизив голос. Лилия ходила по кабинету с замершим лицом, избегая с кем-либо прямого зрительного контакта, и опрыскивала растения. Чтобы чем-нибудь занять руки — понял Отабек, тайком разглядывая её строгий профиль. Он очень её понимал. — Допустим. И что ты хочешь этим сказать? — Ну, надо им позвонить. Что-нибудь порешать. Яков вертелся вокруг Лилии, как жук у цветка, обходя ее то слева, то справа, а Лилия продолжала двигаться нужным ей маршрутом, маленькая, тонкая и непоколебимая, как ледокол. Она ответила, не меняя тона: — Не все в этой жизни решают связи, Яков. — Но нужно же что-то сделать! Не можем же мы так… просто сидеть, понимаешь? — он нервно подёргал себя за воротник — то ли вдохнуть пытался, то ли удавиться. Дверь открылась, и из своей вылазки до автоматов с закусками вернулся Виктор, принёсший охапку сникерсов и орешков. По всей видимости, соревновательная диета российской сборной стремительно неслась в пизду. Отабек на мгновение сосредоточился и прислушался к своему физическому состоянию, о чем тут же пожалел. Его то ли тошнило от голода, то ли просто тошнило, и он поспешно вернулся к сервировочной тумбочке, чтобы опрокинуть в себя чай и больше об этом не думать. Идея что-нибудь съесть казалась до смешного неуместной. — Есть вещи за пределами твоей юрисдикции, Фельцман, — произнесла Лилия ровно, как голосовой помощник. — Витя, скажи ей! — взмолился Яков. — А? — потерянно отозвался Никифоров. Он не выглядел как человек, который мог что-нибудь кому-нибудь сказать. Внятное. — Не акай мне тут! Делать что-то надо, говорю. Я что, один о пиздюке пекусь? Рано еще руки опускать! — Яков, послушай, — Лилия тяжело вздохнула и отставила прыскалку, отводя Якова в уголок. Из вежливости, все равно все было слышно. — Не будь эгоистом. Все, что мы можем сделать сейчас для мальчика — это оставить его в покое. Он справится. Тяжелее придётся нам, тем, кто останется хранить память о нем. Но об этом мы подумаем уже завтра. Сердце у Отабека сжалось так, что потемнело в глазах. Он стиснул кулаки, прогоняя навязчивые жуткие образы. Как страшно ему было думать о том, что завтра, завтра — будет, а Юры уже нет. Юрка. Юра. Вымазанные кремом блестящие плечи, россыпь веснушек на облезлом носу, палатка, горы, светлые до прозрачности волосы торчат из-под повязанной на голову футболки. — Бека, погнали в кино, — беззаботный голос Юры был как будто из тех самых воспоминаний, но прозвучал совсем рядом, и Отабек дёрнулся, как от ножа. Юра стоял в дверях, привалившись к косяку, и улыбался. Все в комнате смотрели на него, как на второе пришествие. — В кино? — эхом переспросил Отабек и прокашлялся, чтобы взбодрить вялый голос. — Ну да, — бодро отозвался Юра, смотря только на него, как будто и не было никого больше рядом. — Мы же «мстителей» собирались глянуть. Думаю, их еще где-нибудь крутят в центре. Яков повертел головой, глядя то на Юру, то на Отабека. Тоже прокашлялся и начал очень добрым голосом: — Погоди, Юр, а как же… — Послушай, дядя Яш, — перебил его Юра и тоже заговорил сладко-сладко, растягивая слова и улыбаясь. — У меня же выходной. Дай отдохнуть спокойно, лады? Обещаю сильно не гудеть, кашу поем, спокойной ночи малыши посмотрю. Завтра понедельник. На тренировке буду в семь, как штык. Кабанчиком подскочу, вопросики обкашляем, давай только не сегодня, а? Отабек любовался его улыбкой и думал, что тоже готов сыграть в эту игру. У него впереди было все время мира, чтобы наслаждаться воспоминаниями. И совсем не было времени, чтобы бояться и ждать страшного мифического «завтра». Сегодня, сейчас Юра был здесь, улыбался и звал его за собой, как будто не случилось ничего. Так что Отабек решил попытаться. Он собрал всю свою волю в кулак и сфокусировался на здесь и сейчас, где пока что все было хорошо. Он пошёл к Юре по тоннелю своего зрения, люди вокруг и даже комната куда-то вдруг испарились, ушли на дальний план, стали незначительными и мыльными, он улыбнулся совершенно искренне и легонько, мимолётно тронул Юрину руку кончиками пальцев. — В «галере» до упора крутят всегда, только она полтора часа еще закрыта будет. — Пока доедем, пока парканёмся, — Юра оглядел остальных собравшихся в комнате людей, свою команду, криво усмехнулся на одну сторону и сделал распальцовку, как для фотки в Инстаграмм. — Не скучайте, чуваки! Меня до понедельника не беспокоить. Адиос! Отабек проводил уходящего Юру взглядом и виновато посмотрел на Якова. Все замерли в недоумении, словно Плисецкий на прощанье кинул гранату и был таков. Отабек уже собирался выйти, как за рукав его поймал Виктор и подошёл близко-близко — пришлось задрать голову. — Отабек, ты же позвонишь? Если что… Если что! — истерично подумал Отабек и улыбнулся от уха до уха так, что самому жутко стало. — Конечно, Виктор. Будем на связи. — Извини, что так резко дёрнул тебя. Невмоготу там было уже. Пиздец просто. Они стояли на парковке у мотоцикла и облачались в броню. Юра орудовал с волосами, чтобы удобнее было запихнуть их под шлем. — Понимаю. Мне и самому сбежать хотелось. Так что спасибо, что дёрнул. Отабек закрепил наколенник и подошёл к Юре, чтобы помочь ему плотнее затянуть на теле «черепаху». В броне тонкий и нежный Юра становился до смешного брутальным, длинный хвост струился, обвивая шею, как у диснеевской принцессы, забавно сочетаясь с широкими от пластин «черепахи» плечами. Отабек растрепал этот хвост, положил на шею ладонь, слушая Юрин ровный пульс, и поцеловал его, поддавшись внезапному порыву. — Средь бело дня! — задавленно восхитился Юра. — Ща пиздов огребём, и усе, занавес. Даже до кино не доедем. — Не огребём. Все спят еще. Отабек сделал шаг вперёд, усаживая Юру на мотоцикл, чтобы они стали одного роста, и целовал его, обхватив лицо ладонями, пока не устал языком ворочать. Так это было приятно, что он невольно задался вопросом — и почему он так часто отказывал себе в желании спонтанно помацать Юру? Вот дурень. Столько упущенных возможностей. — Что Николай Иванович сказал? — спросил Отабек, надеясь, что это не испортит момент. — Наругался, что сразу не позвонил, — потускневшим голосом ответил Юра. — Взял билет на самолёт. В восемь тридцать прилетит. Научил на свою голову интернетам… — Это же здорово? — Ага… здорово. Юра спрятал лицо под балаклавой, становясь похожим на бандита, и только ясные голубые глаза продолжили выдавать в нем приму. Отабек ехал медленно, окольными путями — время до открытия ТЦ позволяло. Он прокатил Юру по окружной дороге, похожей на скелет гигантской змеи с рёбрами изогнутых белых фонарей вдоль отбойника, а потом долго гнал по набережной, мимо красивых исторических зданий, прежде чем свернуть в центр. Солнце уже висело в небе, наполняя северный город светом и теплом, Нева мерцала и слепила даже через забрало, Юра крепко прижимался со спины и иногда стукался шлемом о шлем — я здесь, я здесь, я здесь. Людей пока было мало, первые жаворонки уже плелись по улицам, но даже Невский еще пустовал, и Отабек припарковался здесь, чтобы немного пройтись по центральному проспекту, пока его не заполонили туристы. Хотел порадовать Юру. Юра был крепко и взаимно влюблён в Питер. Он никогда не говорил об этом напрямую, но это сквозило сквозь все его прибаутки, местечковые словечки в лексиконе, песни Ленинграда, от которых Отабеку на стены лезть хотелось, манеру одеваться, манеру всегда ходить пешком до отдалённого магазина вместо того, чтобы заказывать доставку. Юра родился в Москве, но пригодился и нашёл свой дом здесь, в Санкт-Петербурге. И даже ругался на свой город он с любовью, так бухтят на супруга, с которым прожили вместе всю жизнь. Спустя столько лет, он все еще ходил по этому городу, как турист. Почтенно задирал голову у Атлантов и восхищённо раскидывал руки, выходя на Дворцовую. — Ведро попкорна! Бека, шаришь? Юра попрыгал на носочках, тыкая Отабека локтем, как малой, которого родители наконец отвезли в луна-парк. — Шарю, — со знанием дела подтвердил Отабек, следуя за Юрой к бару кинотеатра. Юра шёл до зала, обнявшись с огромным ведром, держал во второй руке стакан колы и клевал попкорн прямо так, ртом, за не имением свободных рук. Фильм был на исходе проката, так что крутили его в маленьком зале в дальнем конце кинотеатра, и придя на самый первый сеанс, они оказались в нем совершенно одни. — Чума! — восхитился Юрка и вылез из кроссовок, чтобы закинуть ноги на спинку впереди стоящего кресла. — Осуждаю, — прокомментировал Отабек важным голосом и тоже протянул ноги. Фильм был ни о чем, а может, так просто казалось, потому что Отабек постоянно забывал смотреть на экран. Диалоги сливались в мешанину из псевдонаучных терминов, сюжет ни в какую не усваивался, он пропускал целые сцены, залипая на Юру, и чувствовал себя заторможенным и пьяным. Юра облизывал сладкие от попкорна пальцы, как загипнотизированный уставившись в экран. А когда Танос щёлкнул пальцами, и персонажи начали рассыпаться на сиджайный песок, кинул на Отабека затравленный, извиняющийся взгляд. На экране Паучок — любимый супергерой Отабека — произносил свои предсмертные реплики на фоне пошлого заката, а он смотрел на Юру и впервые в жизни жалел, что в тренировочной суматохе не успел перед просмотром нахвататься спойлеров. На сцену после титров они не остались. — Так тупо, — ворчал Юра, пока они ехали на эскалаторе, — ежу понятно, что в финале их всех воскресят. — Почему тупо? Хорошо же. — На пустом месте драму разводят и думают, что мы купимся. Сука, даже не узнаю, как в итоге Таноса уделают. Только время всрали… Отабек не стал признаваться, что он вполне себе купился. Что драмы было в самый раз, еще чуть-чуть — и он бы вскрылся. Вместо этого он спросил, желая поскорей сменить тему: — Какой дальше план? — Да черт его знает. Пошли шляться, по ходу сообразим. Юрка держал его за руку и вёл сквозь толпу, заполонившую наконец воскресный центр. Белобрысая макушка и цветастая куртка мелькали впереди, светили Отабеку, как маяк заплутавшему в тумане кораблю, и он одурманено плёлся за Юрой, неуклюже сталкиваясь с прохожими. На переходе пришлось выплыть из дремы, тревога свернулась в груди нехорошим чувством, взбодрила, и Отабек на всякий случай прижал Юру к себе, обхватив за плечи обоими руками. Юра болтал о какой-то ерунде и смешно бранился на «чертовых туристов, мать его». — Я тоже, считай, турист, — вежливо заметил Отабек. — Я тебя умоляю! Юрка свёл брови и артистично сдул с лица упавшую чёлку. Отабек восхитился его мимикой. У Юры были толпы поклонниц, его постоянно кто-то рисовал, а прагматичный Яков таскал юную звезду по фотосессиям чаще, чем по мед обследованиям. И везде Юра получался вылизанный, выглаженный и чистенький, как к-поп айдол. Красивый, как черт, но совершенно неживой. В жизни Юра кривился и фыркал, выдавал бровями пируэты, скалил зубы и морщил нос, как хищник, кусал губы, играл глазами и даже ушами умел двигать, чем очень гордился. И жестикулировал, как торгаш на базаре, подкрепляя и без того экспрессивную речь взмахами рук и языком тела. И демонстрировал не свойственное человеку его профессии умение навести дестрой — врезаться в стену, зашибить прохожего, разъебать драгоценную вазу Лилии, дать Отабеку в нос локтем и долго вымаливать прощение, зацеловывая пострадавшее лицо. — Ты же не стал фоткаться на фоне уёбищного Петра в Петропавловке? — продолжал Юра. — Значит, никакой ты не турист. Проверку прошёл. А сейчас окончательно тебя своим сделаем. Вспомнил я одно местечко… Он ловко юркнул между людьми, меняя направление движения так резко, что Отабек чуть не налетел на какую-то женщину. Они свернули в непримечательную с виду арку, пробрались через решетчатую дверь с неработающим магнитным замком и долго плутали по лабиринту дворов, пока не вышли к стенам, доверху покрытым живописной вязью граффити. — Видал! — воскликнул Юра, разводя руки в широком хозяйском жесте, как будто это место было его персональным арт-проектом. — Ммм, вандализм, — почтенно протянул Отабек и получил от Юры возмущенный толчок в плечо. Они двинулись вдоль стены, разглядывая рисунки и надписи, как картины в музее. Отабек даже руки за спину заложил, чтобы сильнее насладиться процессом. Некоторые граффити были высотой с человека и явно рисовались профессионалами. Другие как будто рисовал сам Отабек — художественными талантами его, как и некоторых местных авторов, капитально обделили. Рисунки наслаивались друг на друга, перечёркивались отдельными строчками и целыми блоками текста, и все это происходило тут уже так давно, что оригинальный цвет стен уж было и не разобрать. Куда, спрашивается, жилищники смотрели? Они и двух шагов от центра не сделали, а тут такое. На историческом, между прочим, здании. Всё-таки был в этом городе свой шарм. Но больше Отабека удивило другое. Среди надписей, конечно, встречались стандартные «Вася был здесь» и «Маша, я тебя люблю», но как их было мало в сравнением с тем, сколько тут было стихов. — Пиздец. Одни творческие вокруг, — тяжело, как старик, вздохнул Юра, словно прочитав его мысли. А потом произнёс нараспев очень важным голосом: — Если Бог дал тебе талант писать на стенах в сортире, в Питере ты художник в андеграудном стиле… — Кто бы говорил. Сам же стихи декларируешь. — Так это другое… это ж из песни. На, подержи. Юра снял рюкзак и вручил его Отабеку, чтобы с комфортом в нем покопаться. Отабек заглянул внутрь, увидел бардак, как в портфеле у восьмиклассника, и пьяно заулыбался, чувствуя себя самым больным человеком на свете. — Во, нашёл, — Юра вытащил из недр рюкзака перманентный маркер. — Так вот кто стены в душевой расписал! А я-то думал, это у Якова Давыдовича юниоры такие невоспитанные, — совершенно искренне восхитился Отабек. — Тсс, не пали контору. Подсадить сможешь? Юра отошёл на пару шагов, подыскивая хорошее место на стене и закатал рукава своего шуршащего цветастого бомбера. Отабек взял упор спиной у стены и присел, подставляя сложенные руки. Юра был тяжелее, чем казался на вид, пришлось поднажать, напрячь мышцы ног и на выдохе, как во время прыжка, одним упругим движением толкнуться вверх. — Погоди-погоди! Вот так, держи ровнее! Юра ухватился за его голову ладонью, ловя баланс, покачался немного и наконец встал ровно, вытягиваясь высоко вверх, насколько позволял рост. Отабек запрокинул голову, чтобы посмотреть сквозь разлохмаченные волосы, как Юра старательно выводит что-то маркером на стене, на его закушенную от усердия губу и плоский живот, выглянувший из-под одежды. Отабек мог бы простоять так, кажется, весь день — руки совсем не болели. Но Юра глянул вниз с жизнерадостной, как в рекламе, улыбкой и махнул рукой: — Все, опускай! Отабек приземлил его и отряхнул руки, отходя от стены, чтобы полюбоваться на Юрино творчество. — Вон, видишь. Под тем глазом. Это мы. Отабек проследил за направлением пальца и увидел в указанном месте мультяшный рисунок: голова какой-то птицы и тигр, больше похожий на котёнка. — А почему я птица? — Ворон. Не знаю, такая ассоциация, — Юра пожал плечами. — Вороны умнее собак, ты знал? — Приятно знать, что я умнее собак. — Не придирайся, ты понял. — Понял, — очень серьёзно кивнул Отабек. А потом признался: — Тигр смешной получился. — Капец, критик нашёлся! Знаешь, как сложно так высоко рисовать? На, Леонардо, покажи, как надо. Юра всучил ему маркер и на секунду Отабеку показалось, что он на самом деле обиделся. — Я не умею рисовать. Вообще. — Да и я, блин, художек не кончал. Сам же сказал: вандализм. Тут главное идея. Давай, надо из тебя туриста вытравить. Официально, так сказать. — Разве как раз этим туристы и не занимаются? — Да в жопу туристов, Бек! Живи, пока молодой. Когда еще дурью маяться? И правда — подумал Отабек, в сердце кольнуло. Он подошёл к стене и постоял, собираясь с мыслями. Потом поискал свободный пятачок, присел на корточки и очень низко, у самого асфальта написал: «Этот город подарил мне мою звезду». — Фу, пошлятина, — сказал Юра, выглянув из-за спины. — Это ж из песни, — собезьянничал Отабек, с удовольствием глядя в его смущённое лицо. — И вообще, не я ее вспомнил. Он встал и прислонил Юру к стеночке, вложил маркер в его ладонь и на всякий случай объяснил: — Это про тебя. — Я понял, — Юра смущённо отвернулся. — Гейство какое-то. — Гейство, — подтвердил Отабек и приблизился, чтобы поцеловаться. — Ой! Ленка, пошли, тут занято, — за спиной заливисто засмеялись. Отабек обернулся и увидел девушку, утаскивающую подругу за поворот. Потом снова посмотрел на Юру и многозначительно улыбнулся. — Мда, никакой приватности. Такими темпами мы скоро точно пиздов огребём, — сказал Юра. — Главное, чтобы в Твиттер не слили. — Ага. Хватит нам инфоповодов на сегодня. Юра ни в какую не хотел отдаться на волю блаженному эскапизму. Отабек отвернулся, чтобы не палить напрягшееся лицо. Юра стоял, призадумавшись, а потом вбросил вот так, без предупреждения, еще одну разрывную: — Давай номер снимем гденить. — Даже так? Месье знает толк… — А чё? Денег теперь жопой жуй. Ну, то есть откладывать не нужно больше. Они постояли в напряжённой тишине, пока Отабек ждал, чтобы его немного отпустило. — Знаешь хорошие места? — наконец спросил он, собравшись с силами. — Не, откуда? Ща глянем по карте, чё по близости есть. Только я люкс возьму, так и знай. А то Яков нас вечно селит в экономы, а ради чего я, спрашивается, в селебы пробивался? В округе было четыре хостела, две советских гостиницы и один отель известной международной сети — Отабек пару раз жил в таких на соревнованиях — на нем и остановились. Девушка на ресепшене узнала Юру и наверняка хотела селфи, но, видимо, по уставу было не положено, поэтому она просто нервничала, мазала по кнопкам на клавиатуре и смущённо улыбалась. Отабека она не узнала, но он не стал обижаться — Юра примелькался народу несравненно больше, всё-таки чемпион мира, лицо модных брендов. Да и типаж у него был, прямо скажем, продающий, не то, что у Отабека. Девушка как раз была в ЦА этого самого типажа — молоденькая совсем, с голубой прядкой в волосах, целомудренно убранной в высокую причёску на время работы. Стоило Юре немного подрасти, как Никифорова деликатно сместили на аудиторию постарше — бедняга потом долго ходил к психотерапевту, проживая переход к новому амплуа — а Юру бросили на привлечение молодёжи к спортивной гос программе. — Люкс, с видом на парк, одна ночь — подытожила девушка, отдавая заполненные документы и две магнитных карты Юре. — Ваш номер — четыреста четыре. Выселение у нас до двенадцати ноль-ноль, если захотите продлить пребывание, пожалуйста, позвоните по номеру, указанному на карте. — Не захотим, — отрезал Юра. Девушка покосилась на Отабека. Отабек отвёл глаза. — Понимаю… Последний этаж, из лифта — налево, до конца коридора. Приятного отдыха! Номер был отменный. И рядом не стоял с теми комнатками, в которые за бюджетные деньги полагалось селить спортсменов, по долгу службы катающихся по миру. Юрка скинул кроссовки и вприпрыжку, как маленький, побежал на экскурсию по уплоченной жилплощади. Отабек подошёл к окну и сел на широкий подоконник, оставшийся тут еще, кажется, с дореволюционных времён. Вдалеке шумела набережная, за которой сиял на солнце Петропавловский шпиль. Вид был, как на открытке. Отабек прикрыл глаза и с наслаждением вдохнул тёплый летний воздух. — Оп-па! А тут плотный запак. Гуляем, пацаны! Бека, будешь? Юра захлопнул дверцу минибара и протянул ему маленькую бутылочку виски. Мерзавчик, как сказал бы дядя Рома. Отабек поморщился: — Нет. Ты уверен, что это хорошая идея, Юр? — Ну мааам! — заныл Юра, размахивая бутылкой перед самым носом. — Мне уже можно! — Ты что, хочешь Николая Ивановича пьяным встречать? — снова попытался Отабек. — Дожить бы еще, — усмехнулся Юра. Отабек недобро сощурился. — Спасибо за предложение, но я откажусь. Мне нужна трезвая голова. — Да ну тебя, такой ты душный иногда. Мне же больше достанется. Юра уселся в кресло, по-мужски закинув щиколотку на колено, и Отабек с досадой наблюдал, как он вливает в себя вискарь и морщится. За «душного» стало реально обидно. У Отабека были сложные отношения с алкоголем, и Юра знал об этом. Его дядя — который, когда Отабек был маленьким, возил его в Москву и на Красной Площади, у празднично украшенного ГУМа, учил кататься на коньках — потом быстро и страшно сгорел от алкоголизма, успев наворотить делов и оставить мамину родную сестру с долгами и малолетними детьми. Да и сам Отабек пару раз влипал в истории, которые раз и навсегда могли закончить его карьеру, если бы утекли в прессу. Алкоголь срывал Отабека с резьбы, что-то бесповоротно менял в нем, превращая привычную сдержанность и мусульманское воспитание в животную потребность кого-нибудь отметелить. Отабек снова посмотрел в окно, на ползущую вдалеке за мерцающим шпилем косматую тучу, и тихонько вздохнул, подтягивая к груди колено. Ему так хотелось взять от этого дня все, впитать и запомнить каждую минуту, каждые Юрин жест и фразу. В груди снова все тягостно сжалось, когда Отабек с мазохистской тщательностью погрузился в это осознание. Это последний день. Возможно, это последний час, последняя возможность поговорить с Юрой, вспомнить все недосказанное, сделать все недоделанное, прижаться к нему и не отпускать так долго, как получится, потому что кто знает — когда это случится? Когда все перестанет существовать. Они перестанут существовать, и останется только он — Отабек Алтын, и его воспоминания о Юре Плисецком, о грандиозных совместных планах, которым уже не суждено сбыться, о трогательных мелочах, таких бессмысленных и таких любимых — Юра отрывает язычки от банок энергетиков и складирует их кучкой у компьютера, Юра жуёт шнурки толстовки, Юра раз в год пересматривает Короля Льва, спрятавшись за коленками, когда Муфаса умирает, Юра пританцовывает под попсу, когда думает, что его никто не видит, и напевает Бременских, чудовищно промахиваясь мимо нот, когда возится на кухне. Отабек уже скучал по всему этому. Он так хотел быть с Юрой как можно дольше, и как же злило, что ему взбрело в голову напиться, потратить на это свои бесценные минуты, отнять себя от Отабека раньше времени, поставить между ними заслонку. — Ну что ты, обиделся? — бросил Юра с вызовом, вытягивая его из гадких размышлений. — Может, займёмся чем? — Чем? — как попугай переспросил Отабек. — Даже не знаю, в карты сыгранём! Делать-то больше нехуй. Отабек промолчал, держа зрительный контакт. — Ну блин, серьёзно, чё ты, — Юра вылез из своего кресла и подплыл мягкими шагами, положил руку на бедро, сунулся к лицу, обдав противным запахом. — Кончай дуться. На меня сегодня нельзя обижаться, забыл? Отабек машинально отвернулся, а Юра, не растерявшись, нырнул к уху, коротко хватанул мочку маленькими острыми зубами и прижался лицом, потёрся щекой о бритый висок, приластился, по-кошачьи выгибая спину. Настроение было совсем не то, неуместная пошлость выбила Отабека из колеи, но Юра был на своей волне — пёр напролом, шарил руками по его груди, пьяное дыхание неприятной щекоткой било в шею. Прежде Отабек под таким напором всегда сдавался за секунды, дурел и велся у Юры на поводу, ограничители сыпались от щелчка, он забывал и про приличия, и про локацию, в которой они находились, и про то, есть ли кто в соседней комнате. Юра всегда был честным и до одури откровенным, он держал образ смущённой девственницы недолго, по началу, а потом сорвался с цепи, перестал просить и начал требовать. Отабек не был против, совсем нет, но сегодня, сейчас эта страсть, этот запах спирта и пыхтение над ухом влетели в него, как кулак в челюсть, вызывая протест и злость. — Так и будешь сидеть, как истукан? — спросил Юра и тут же скользнул нахальным хмельным языком в рот. Отабек вспомнил свои семнадцать лет, когда какая-то пьяная девчонка на посвяте в Канадском универе утащила его трахаться в кабинку туалета. А он даже имени её не запомнил. Его передёрнуло, он сжал Юрины запястья, перехватывая инициативу, прикусил его губу, а потом опомнился и отстранился, чтобы посмотреть на его лицо, остыть, заземлиться. — Йес, плиз! — засмеялся Юра, облизываясь. Отабеку хотелось убрать упавшие ему на лицо волосы, обнять бережно, зарыться носом в макушку, трогать за руки, как невесту в ромкоме, но безумная Юрина улыбка и шальные глаза окончательно спутали все карты, плеснули бензина в занимающийся в душе огонь, и Отабек почти слышал щелчок — так резко его рвануло, выкинуло из реальности в водоворот прорвавших поверхность эмоций. Он вытряхнул Юру из куртки и футболки разом, пока вёл его к кровати, спутал тканью руки и толкнул ладонью в грудь. Юра ахнул, пока падал на туго застеленное покрывало, как в замедленной съёмке, как с небоскрёба — испуганное лицо в обрамлении взметнувшихся в воздух волос. Отабек поймал эту картинку, дыхание споткнулось, и он разозлился сильнее, не очень уже понимая, на себя или на Юру. Или на весь этот блядский день, который вымотал его страшнее, чем самые лютые тренировки. Отабек стянул толстовку, и Юра кинулся к нему, сел на крае кровати и присосался к животу, перечеркнул широким мокрым движением татуировку под рёбрами, Отабек вскинул голову и смотрел в потолок, чувствуя, как кружится голова, а член давит на ширинку. Юра завозился с ремнём, освобождая его от одежды. Отабек на ощупь нашёл Юрину голову, собрал в кулак мягкие волосы и зашипел, когда губы одним плавным движением скользнули вниз, а в поясницу впились тонкие сильные пальцы. Каждое движение било в нужную точку, вибрировало по натянутым нервам и ощущалось до одури остро, и при этом все это как будто происходило не с ним. Отабек глянул вниз и посмотрел на Юру с закрытыми от старания глазами, на свою руку в его волосах и свой напрягшийся живот, как на картинку в кинотеатре. Он словно болтался внутри собственной головы, как бесправный пассажир, как отстранённый зритель. Казалось, что между ним и Юрой пролегла многокилометровая пропасть, попробуй он сейчас позвать его — и не получится докричаться. Отабек услышал сдавленный стон и запоздало узнал в нем свой собственный голос, отстранил Юру — от покрасневших губ потянулась тонкая ниточка слюны — и наклонился за поцелуем, мокрым и громким. Он лёг сверху, чуть не потеряв равновесие, осознания и образы летели мимо него, смазывались, как машины на встречке: Юрино звучное дыхание, красные следы от пальцев на бледной коже, боль в плече в том месте, где Юра скрёб его когтями. — Бека, — выдохнул Юра потерянно, его взгляд пощёчиной полоснул по лицу, и Отабек тут же зажмурился, придавил всем весом к кровати, сунул ему руку в штаны и язык в рот, чтобы больше ничего не видеть и не слышать. Юра трепыхался под ним как прижатая к стеклу бабочка и задушено всхлипывал между поцелуями, а когда Отабек наконец отпустил его, чтобы раздеть до конца — выгнул шею и громко задышал распахнутым ртом. Отабек не смотрел больше на его лицо, он смотрел вниз, на потемневший от прилива крови член, мажущий влагой по впалому животу, на поджавшиеся яйца и на свои блестящие от слюны пальцы, скользнувшее внутрь его тела. — Бека, — позвал Юра снова, и Отабек закусил губу, чтобы не чокнуться. Подхватил Юрину ногу под коленку, увидел обтёсанную тугими коньками стопу в пластырях и замычал от боли, тянущей где-то под рёбрами. Его страшно мазало и рвало во все стороны, тело ныло от напряжения, в ушах звенело, в груди колотилось, надо было бы взять паузу и отдышаться, но Отабек не дал себе этого права — струсил. Казалось, что если он остановится, то все закончится, ему придётся вспомнить, где он и почему он здесь, вспомнить полуночный звонок, и страшную мелодию, и Юрино тихое и грустное: «когда мне умирать?». А быть может Юра сразу испарится, стоит взглянуть ему в глаза, рассыплется, как в том ебучем фильме. Поэтому Отабек не смотрел, он плюнул себе в ладонь, взялся за потяжелевший член, и слепо, наощупь толкнулся в горячую тесноту. Его повело то ли от страха, удавкой стянувшего горло, то ли от граничащего с болью удовольствия — шло туго, он явно поторопился, не успев по-нормальному растянуть Юру. Отабек задержал дыхание и давил, пока не вжался полностью, смутно слыша Юрины всхлипы сквозь мутную кашу в голове. Он упал сверху, пригнул Юрину ногу к самому плечу, его лицо оказалось в миллиметрах, измученное и красное, и Юра опять сказал, ударяя под дых: — Бека… Силы сопротивляться кончились, Отабек сдался и подхватил зрительный контакт, провалился в эту пугающую пустоту. От каждого толчка Юра дёргался, как будто Отабек бил его, и стонал высокими дурным голосом, раз за разом повторяя одну и ту же ноту. Отабек уже не понимал, нравится ли ему то, что происходит. Низ живота тянуло надвигающимся как далёкая гроза оргазмом, тело липко тёрлось о Юрину ляжку и живот, руки, на которые он принял упор, болели, он устал, ему хотелось, чтобы все это наконец закончилось или наоборот — не заканчивалось никогда. Юра без конца повторял: «Бека, Бека, Бека…», и собственное имя резало слух, от него кончались силы и щипало в глазах. Отабек закрыл Юрин рот ладонью, не в силах больше выносить творящееся с ним безумие, и смотрел, как тёмные от расширившихся зрачков глаза закатились и Юра, мучительно сведя брови, кончил в узкое пространство между их животами. Остановиться Отабек не смог, не хватило концентрации. Он снова зажмурился и отжался на руке, вбиваясь сильно, с оттяжкой, до скрипа кровати, до выдавленного из лёгких воздуха. Отчаяние поднялось в душе жгучей волной, хотелось кричать, реветь раненым зверем, врезать по чему-нибудь или кому-нибудь, чтобы это чувство ушло. Оргазм быстрый, болезненный и яркий хлестнул сверху донизу, как ударившая в позвоночник молния. И только потом он открыл глаза и с ужасом осознал, что плачет. Сквозь мутный калейдоскоп влаги он увидел Юру, своего Юру, смотрящего на него испуганными глазами — красный след от руки вокруг измочаленных, в кровь обкусанных губ, волосы разметались по кровати, лицо уставшее и измученное, словно все это время он лежал на битом стекле. Реальность обступила Отабека со всех сторон, кинулась на него, задушила холодом и страхом. Вернулись звуки, как будто кто-то снова наполнил комнату воздухом, потное тело остыло за секунды, разом ощутились и царапины на плече, и вывернутое под неудачным углом запястье, и Юрины дрожащие ноги, прилипшие к бёдрам. Отабек почувствовал себя в лифте, сорвавшемся с цепи и рухнувшем вниз, сквозь все этажи. Он ухватился рукой за своё лицо, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания, и несколько капель упало Юре на щеку, разлетевшись брызгами. — Юра… Юра, прости меня, — выдавил он жутким хриплым голосом и отполз, боясь еще раз тронуть его. — Я не хотел так. — Бека, ну что ты? — Юра кинулся следом, раскрыл руки, и Отабек упал в них, как в ловушку, прижался к Юре, пережидая две секунды блаженного затишья в утешающих объятьях. А потом новая волна истерики вызрела, лопнула надувшимся пузырём, и он разрыдался, сотрясаясь всем телом.