А шторм — лишь танец моря и ветра

— Четыре, пять, шесть, — тонкий белый палец с грубой мозолью на третьей фаланге быстро пересчитал булочки в корзине. Девушка удовлетворенно кивнула, махнув рукой. — Ну и хватит с тебя. — В смысле, это что, мне? — с недоумением вскинул брови Ши Цинсюань. Он как раз заканчивал раскладывать только что испеченные маньтоу по трем большим корзинам, как Чжао Ли схватила одну из них и переложила несколько штук в корзинку поменьше. — А что, мало тебе? — глянула та на него небрежно, лишь на секунду отвлекшись от пересчета оставшихся в большой корзине маньтоу. — Нет-нет, что ты, — тут же заверил Ши Цинсюань, замахав руками. — Просто я же только пару баоцзы просил. — Ну будут тебе твои баоцзы, не дергайся, — отмахнулась девушка, и поднесла к корзине деревянный поднос с еще теплыми баоцзы, ловко сгребая в нее примерно штук пять или шесть. Оставшиеся на подносе двадцать штук она принялась методично складывать в большую корзину, где уже лежала примерно дюжина маньтоу. — Как раз по полдюжины того и другого тебе. Больше не заработал, ты еще четыре медяных мне должен был, — отрезала она строго. — Да нет, сестрица не поняла, я, наоборот, имел в виду, что это слишком много, — пояснил Цинсюань, не зная смущаться ему от такого или улыбаться. Чжао Ли недоуменно подняла голову и моргнула, словно пыталась пробраться к смыслу чужих слов сквозь сонливость. Она посмотрела в глаза Цинсюаня, затем показательно осмотрелась вокруг. К тому времени, как они закончили, небо за окном уже окрасилось в алый, и постепенно начало смеркаться, а на двух столах вокруг них стояло несколько деревянных подносов с маньтоу и баоцзы. По пятьдесят каждого вида, все аккуратные и белые, источающие манящий аромат, как на продажу. Пока Ши Цинсюань гордо любовался на результат своего усердного труда, Чжао Ли придирчиво инспектировала все булочки, отбирая самые большие и красивые, и складывала их в отдельные корзины, накрывая чистой белой тканью. «Эти сегодня ночью на продажу пойдут, а эти завтра ранним утром» — рассуждала она вслух. Примерно половину всего остального она попросила Цинсюаня разложить по корзинам. Цинсюань помнил по словам бабушки Шань Ю, что часть еды они раздадут местным, которые, судя по всему, не могли себе позволить регулярно питаться. Часть же, очевидно, две торговки оставят для себя самих. Но Ши Цинсюань совсем не ожидал, что добрую четверть всего приготовленного Чжао Ли сметет со стола и разложит по двум корзинам, одна из которых достанется ему. — Не ты ли сказал, что у тебя дома кто-то есть? — склонила голову Чжао Ли, странно глаза прищурив. В ее выражении лица было что-то забавное, словно бы она изображала замешательство, при этом будучи непоколебимо уверенной в своей правоте. Она, казалось, лишь из вежливости дождалась утвердительного кивка Ши Цинсюаня. — Ну вот как раз на двоих нормально поесть. А то ты пока научишься сам готовить, этот твой окочурится, если уж больной, — пожала она плечами невозмутимо. Эти слова прозвучали настолько неожиданно и — в сочетании с образом Хэ Сюаня — нелепо, что Ши Цинсюань невольно коротко рассмеялся. Чжао Ли тем временем не обращала на него никакого внимания, все также увлеченно собирала корзины. Поначалу Цинсюань хотел изумиться ее щедрости. Ведь не это ли та самая опытная торговка, что еще пару часов назад вцепилась в его корзину с овощами, исключая даже мысль о том, что кто-то может уйти от нее, не доплатив четыре медяка? Но затем он понял, что та небольшая корзинка с дюжиной булочек, что она выделила для него за помощь, действительно была лишь умеренной добротой с ее стороны, куда большим радушием, чем Чжао Ли показала в начале, но разумным. А вот в корзину побольше, куда уже отправилось штук пятнадцать баоцзы и две дюжины маньтоу, она, тем временем, докладывала еще десяток рисовых лепешек и несколько персиков со стола. Когда это было сделано, она накрыла обе корзины белой тканью, и вручила маленькую Ши Цинсюаню, а большую повесила себе на локоть. — Ну чего встал, бери вон ту большую корзину с маньтоу, и помоги мне отнести это обратно на рынок, — велела она, сама в этот момент подхватывая во вторую руку корзину с баоцзы. Цинсюань сообразил быстро и сделал, как попросили, после чего шустро проследовал за Чжао Ли на выход из дома. Лишь оказавшись на пороге он вспомнил, что уже почти закат, и он, судя по всему, провел в городе больше трех часов. Так что, когда Чжао Ли без лишних разговоров направилась обратно на рынок, он с радостью поспешил за ней следом, понимая, что лучше бы ему сейчас побыстрее вернуться домой. Конечно, он не думал, что его отсутствие на несколько часов вызовет какие-то серьезные проблемы между ним и Хэ Сюанем, но, положа руку на сердце, после сегодняшних приключений, меньше всего ему хотелось бы давать им обоим лишний повод для нервотрепки. Да и вообще в идеале было бы, чтобы следующие пару дней не происходило ровным счетом ничего более неожиданного, чем чуть недосоленный суп за ужином, для восстановления ментального здоровья уже в кои-то веки. Так что чем быстрее он придет домой, тем ему и его слегка нестабильному сожителю будет лучше. Глядя со стороны на свои же собственные рассуждения, Ши Цинсюань даже самоиронично усмехнулся, мысленно похлопав себя по плечу за возвращающуюся способность относиться ко всему с юмором. Когда они подошли к овощной лавке, их встретила бабушка Шань Ю с теплой улыбкой на лице. — Ох, молодцы какие, помогли старухе. Ну вот, как ладненько получилось, а ты ворчала, деточка, — по-старчески проворковала она, заглядывая в две корзины, поставленные на прилавок. Корзина с овощами, оставленная Цинсюанем ранее, уже стояла здесь, и Чжао Ли подвинула ее поближе, жестом давая понять, что он мог ее забирать. Все это время она не выпускала из рук большую корзину, что ранее собрала сама, и бабушка Шань кивнула вопросительно в ее сторону. — А это куда? — Тц, — Чжао Ли закатала глаза. — Пойду девочек навещу, — только и ответила она. Лицо бабушки тут же изменилось на более серьезное и немного хмурое, и по этому выражению Цинсюань не только понял, какие девочки имеются в виду, но и то, что она уже слышала о скором отправлении Юнь Сюэ в море. По ее поджавшимся губам было видно, что также, как и Чжао Ли, она не была рада таким новостям, но, в отличие от девушки, старушка выглядела заранее смирившейся со всем, что только может произойти в жизни. Ее глаза словно застыли между верой в лучший исход и давним знакомством со смертью, что никогда не спрашивала ничьего разрешения преждевременно забрать кого-то. Сочетание этих двух вещей сделало ее старое лицо умиротворенным и пустым, слово она спустилась со страниц Дао-дэ-Цзин. — Не ругай его, дочка, — произнесла она вдруг предельно серьезно, вся привычная шутливость и ласковая снисходительность в один момент покинули ее голос, оставив лишь старческую усталость. — Ему и так непросто, негоже ему в путь с тяжелым сердцем отправляться. — Переживет, — сухо ответила Чжао Ли, отвернувшись, но спорить с утверждением бабушки не стала. — Было бы так тяжело, не рисковал бы жизнью так, словно ему не на кого положиться, и они с голоду умрут, если он не пойдет на верную смерть. Тебе-то самой не обидно столько лет им помогать, чтобы потом он вот так вот готов был умереть, словно мы не помогли бы его семье, если бы он остался без работы? — Дурная ты, конечно, — тяжело вздохнула старушка, покачав головой, и прежде, чем Чжао Ли успела что-то едко ответить, отрезала. — Ты выходит, можешь на него злиться, за то, что не полагается на твою помощь, а он беспокоиться о том, что тебе самой не на кого будет положиться, когда деньги кончатся, не должен? Детка, а не свысока ли ты на него смотришь? Губы Чжао Ли сжались в одну прямую линию, а пальцы крепко вцепились в ручку корзины. На несколько секунд повисла тишина, но девушка так ничего на это и не ответила. — Я приду к закрытию, помогу все убрать, — сказала она безэмоционально и, не глядя на бабушку Шань Ю, развернулась и ушла. Она прошла мимо Ши Цинсюаня, не взглянув на него даже краем глаза, и он мог видеть холодную злость на ее лице. Было очевидно, что он стоял в стороне так тихо и не шевелясь, что девушка просто забыла, что он все еще был там. Цинсюань мог лишь посмотреть вслед ее алой фигуре с прямой напряженной спиной, испытывая странные эмоции в сердце. Сегодня он определенно услышал больше, чем приемлемо для воспитанного человека, от чего его мучило чувство вины, словно он сунул свой нос не в свое дело. С другой стороны, этот конфликт и эмоции вовлеченных в него людей пробудили в Цинсюане что-то некогда привычное, но за последние несколько недель позабытое. Чувство несправедливости, рождающее в его сердце смятение, печаль и пылкую ярость. То самое, что срывало его с места, подобно сухому листу с ветки дерева, и толкало его навстречу самым безумным и опасным авантюрам с одной единственной целью — сделать хоть что-то. Еще с раннего детства он чувствовал себя непростительно слабым, не способным ни на что, обузой для брата, беспомощным. Вознесение и статус Бога Ветра словно дали ему крылья, чтобы долететь до самых дальних концов света, и оружие, чтобы защитить тех, кто ему дорог и всех, кто в этом нуждается. Но едва ли это могло в полной мере компенсировать то, как когда-то он не мог сбежать даже за пределы комнаты и защитить хотя бы самого себя. Он жил тем, что бросался в любую передрягу, если в ней были люди, боги, и даже демоны, что не получили помощи и защиты от тех, кто сильнее. Плевать, были ли у него силы, навыки и ресурсы им помочь и выжить. Он жил и мог любить себя и улыбаться миру, пока у него было чувство, что он хотя бы делает все, что может. Что он делает больше, чем тот слабый мальчишка, что прятался под столом и сжимал в ладонях осколки стекла. Он мог прожить день с беззаботным смехом вместо удушающей пустоты в груди, лишь заполняя ее чувством, что сегодня он не боялся. Хэ Сюань не пропускал ни дня, чтобы не отругать его за манеру делать, не думая, а если и думать, то все равно делать, и мог лишь обреченно следовать за ним, вытягивая из воды и закрывая от огня. Чувства благодарности ему за это и вины перед ним смешивались в причудливый клубок, но Цинсюань был вынужден эгоистично позволять Хэ Сюаню делать для него это, ведь остановиться и перестать впутываться в передряги никогда не было опцией. Он всегда знал, что стоит чувству беспомощности вернуться к нему вновь — и оно придавит его к земле, раздробит кости, и он больше никогда не сможет подняться. И оттого последние несколько недель с тех пор, как он узнал правду об их с Хэ Сюанем судьбах и своем вознесении, ему было особенно тяжело сохранять душевое равновесие. Он держался после отказа от сил, уверяя себя, что поступить правильно и отказаться от того, что он украл — важнее. Он был готов умереть в Черных Водах, спасая брата, и согласен отдать свою судьбу, жизнь, тело, рассудок и душу, лишь бы хоть как-то попытаться смягчить боль и гнев Хэ Сюаня и искупить вину Ши Уду. И даже в моменты, когда он не знал, что происходит в голове у Хэ Сюаня, и в какой момент он может причинить ему боль или убить, не знал, как себя вести, чтобы не сделать хуже, в нем теплились остатки того самого стремления бороться и делать все, что только было в его силах. Пока он не сломался и не развалился на части, выплескивая на Хэ Сюаня все, что мучило его все это время, всю боль и искры безумия, что ранили его сердце и легкие, обжигали разум, вызванные одной лишь банальной беспомощностью. Вещью, которой он боялся больше боли, унижения и смерти. И вот сегодня, после разговора с Хэ Сюанем и данных друг другу обещаний, после слов Чжао Ли, после осознания того, что он на самом деле имеет больше сил, чем думает, он наконец вернул себе пока слабую, но живучую веру в то, что он не беспомощный. Уверенность в том, что он справится. Но в этот момент, невольно слушая чужой разговор и слыша горечь и отчаяние в голосах простых людей, наблюдая за маленьким кусочком пары судеб из тысяч, Цинсюань мог лишь осознать совою неспособность помочь даже одному человеку, не говоря уж о сотнях других таких же жизнях. Глядя вслед девичьему силуэту, ставшему уже лишь маленькой красной точкой вдалеке, Цинсюань слышал у себя в голове отголоски ее голоса, рассказывающего о защите Повелительнице Ветра, на которую все бедняки полагались столетиями. Он сам не понял зачем, но невольно повел ладонью в сторону, складывая пальцы в знакомую комбинацию, но ничего не произошло. На маленьком бедном рынке стояло затишье, ни единая тряпица, свисающая с крыш лавочек, не покачнулась. В нем все еще было немного духовной силы, не принадлежащей ему, но ветер его не послушался. Своенравная стихия, покорная лишь одному повелителю, сколько духовной силы ни позаимствуй — она не послушается тебя, если ты не тот, кому судьбой предначертано быть с ней единым целым. Ши Цинсюань стоял посреди оживленного рынка, полного людей, что, как и Чжао Ли, несут в своем сердце беспокойство и горечь, боясь, что быть может сегодня или завтра настанет момент, когда они увидят кого-то важного в последний раз. В его жилах текла чужая духовная сила, но он не мог уберечь никого. — Сынок, ты чего это? — окликнула его вдруг старушка, заметившая, как долго он стоит, замерев, и смотрит вдаль с потерянным лицом. — Ты не бери до сердца, все хорошо будет, — тут же поспешила ласково утешить она. Ши Цинсюань, видя ее беспокойство, мгновенно отодвинул свои хаотичные мысли на второй план, с готовностью улыбаясь бабушке Шань, как ни в чем ни бывало. — Я тоже так думаю, бабушка. Все будет хорошо, боги защитят моряков, — соврал он с мягкой улыбкой на губах. Старушка ответила ему теплым взглядом, одобрительно кивнув. По ее умиротворенному лицу Цинсюань не мог определить, поверила ли она ему, и верит ли в то, что сказала сама. Она напоминала ему его мать, слабое, едва уловимое воспоминание о которой блеклой тенью сохранилось в сознании на тот момент маленького Цинсюаня. Сейчас он понимал, что она была до смерти напугана проклятием сына, но в том единственном воспоминании о ней, что он бережно хранил в своем сердце, она улыбнулась ему нежно и беззаботно и пообещала, что ему не нужно ничего бояться, ведь она всегда будет рядом, чтобы прогнать любые кошмары. Быть может, это воспоминание Цинсюань себе придумал. Он, впрочем, выбирал в него верить. — Бабушка, вам еще с чем-то помочь? — поинтересовался он учтиво. — Да не надо, уже ночь скоро, — махнула рукой старушка. — Ли-эр придет и поможет. А ты давай домой поспеши, негоже так поздно возвращаться, когда тебя ждут. — Это верно, — неловко усмехнулся Цинсюань. И вправду, он ведь хотел поскорее вернуться, чтобы не создавать им с Хэ Сюанем лишних недопониманий. Да и баоцзы уже почти остыли. — Доброй ночи вам, бабушка, — почтительно поклонился он и направился к выходу из города. В темноте пришлось немного поплутать, но он все же нашел тот самый полуразваленный храм, из которого вышел ранее днем. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что поблизости нет людей, он нарисовал на двери печать тысячи ли, ведущую в дом Хэ Сюаня. Он надеялся, что Хэ Сюань не слишком волновался о его долгом отсутствии, и в очередной раз пожалел, что у него больше нет канала духовной связи, чтобы своевременно сообщать о форсмажорах.

***

Серое безжизненное лицо отца, лежащего на пыльном холодном полу, и горестный плач матери, потерявшей всех, ради кого жила. Красная вуаль, закрывающая лицо Мяо-эр, и ручьи крови, стекающие из-под ткани от шеи к груди. Падающий на снег кривой кинжал, выскользнувший из хрупкой белой ладони, лишь на мгновение опередивший упавшее на землю тело. Вспышка за вспышкой. Поток сна, из которого измученному сознанию не вырваться. Крики боли, мольбы о помощи, проклятия, и снова вопль на грани возможности легких, обрываемый хрипом. Мерзкий смех, надрывные рыдания, лязг металла, холод. Снег, много снега. Снег алый, тающий от еще горячей крови. И вдруг вновь белый. Белое поле, белое небо. Две фигуры, сидящие на земле. Рот Хэ Сюаня открывается в подсознательном порыве пожюрить, что сидят на холодном снегу в летних одеждах, только из горла не вырывается ни звука. — Гэ-гэ, смотри, какая красота! — звонко смеется мэй-мэй, улыбаясь ярко, игриво голову вбок склоняя, пока ее тонкие пальцы ловко перебирают чужие каштановые волосы. Волосы Цинсюаня волнистые и мягкие, и сестренка довольно запускает в них руки, играясь, как ей вздумается, пока Ши Цинсюань покорно позволяет, лишь смеясь точно так же беззаботно. Мэй-мэй ловко плетет косы, вплетая в них белые полевые цветы. Так это не снег. Это сотни тысяч маленьких белых цветов. Но едва ли их хватит, чтобы его затейливая сестренка успокоилась и перестала вплетать их в чужие волосы. Ее собственная голова украшена цветочным венком. Как и шея, запястья и даже пояс платья. На коленях у нее еще больше цветов. И теперь она украшает цветами Цинсюаня. Почему они вообще встретились? Нет, это не важно. Слишком много белых цветов. — Гэ-гэ, не подашь ленту? — улыбается сестра. Волосы Цинсюаня уже собраны в красивую прическу, только связать все воедино и остается. За белыми цветами почти не видно каштановых волн, а сам Цинсюань хоть и улыбается счастливо, слишком молчалив. Хэ Сюань хочет ответить, что не понимает, о какой ленте его просят, ведь у него ничего нет, но почему-то вместо этого оборачивается. Стоит ему развернуться, как перед ним оказывается свисающая с потолка петля. Это не шелк, да и не лента вовсе, а обрез белого рамиевого ханьфу. Того, что госпожа Хэ надевала, чтобы похоронить сначала мужа, потом дочь, и в конце концов ставшего заменой шелковой ленте, стоило дыму похоронных благовоний развеяться по ветру. Из горла рвется крик, но распахнутые губы остаются беззвучны. Мэй-мэй же вскакивает с пола, топает ножкой нетерпеливо, и хватает полоску ткани сама. Это больше не поле цветов, это их старый дом, и они на кухне, а сестра теперь выглядит старше. Ровно так, как в тот вечер, когда он видел ее в последний раз. Ши Цинсюань больше не улыбается, он сидит на полу на коленях, обнимая оторванную голову Ши Уду, и смотрит в стену пустыми глазами. Его губы что-то шепчут, но также, как и Хэ Сюань, он не издает ни звука. — Гэ-гэ, ну же, не видишь, ему больно, — корит его сестренка, подбегая в Цинсюаню, и приобнимает его за плечи в утешающем жесте. Ее голос полон сочувствия и заботы. В следующий миг она берет полоску ткани и завязывает ею глаза Ши Цинсюаня, словно бы закрывая его этой плотной повязкой от реальности. — Ты сам говорил, когда я упала с дерева и разбила колени, помнишь? — склоняет голову мэй-мэй. — Когда болит — не смотри. Какой бред. Это работает лишь для маленького ребенка с царапинами! — Гляди! — словно в насмешку мыслями Хэ Сюаня, сестра поднимает подол платья, демонстрируя белые колени. — Ты был прав, и шрама не осталось! — смеется она звонко. И в самом деле, на острых коленках нет ни единой царапины. Вместо этого на них медленно стекает кровь. Подол платья выскальзывает из рук сестры и вновь закрывает ноги до самых стоп. На нем проступают алые пятна в разных местах, стремительно поглощая белую ткань, пока то не меняет свой цвет полностью. В красном его юная сестренка выглядит старше, жестче. Она больше не смеется, не топает ногой капризно и не улыбается игриво. Она смотрит Хэ Сюаню в глаза и ее тон звучит до мурашек спокойно. — Только ты соврал, — произносит она. — Обещал, что если не буду плакать, то больнее ссадин ничего больше не будет. Что брат защитит от всего остального. Горло перехватывает спазмом, а все внутренности скручивает узлом. Хэ Сюань хочет умереть прямо здесь и сейчас, лишь бы его мэй-мэй никогда не произносила следующих слов. Чтобы навсегда осталась той маленькой девочкой, которой он дал обещание защитить от всего на свете. Он хотел бы умереть сотню раз, лишь бы это обещание сдержать. — Ты соврал. Когда действительно больно и страшно, закрытые глаза не помогают, — продолжала сестра, и ее губы вдруг изгибаются в слабой, но жуткой улыбке. — А ты опоздал, и тех, кто сделал мне больно, я убила сама. Хэ Сюань пытается закричать, позвать сестру, молить прощения, рвется вперед, пытаясь дотянуться, сам не зная, что может теперь для нее сделать, но обязанный сделать хоть что-то. Хоть что-то. Что-нибудь. Впервые за все это время его тело слушается и делает резкий шаг вперед. Но в следующий миг пол под ним обрывается, а комната вокруг рушится, пропадают знакомые лица, серые стены, алый и траурно белый, остается лишь темнота. Он снова на улице, чувствует под собой холодную твердую землю и теплые липкие лужи. Кровь. Вокруг него десятки трупов, но и сам он покрыт десятками ран. Он не может подняться, а попытки что-то прокричать обрываются хрипом перерезанного горла. Это та ночь, когда он умер. И снова в паре шагов от него стоит фигура. Прямая и холодная, как лед, надменная и безжалостная. Человек пришедший не для того, чтобы спасти его, а чтобы убедиться, что он точно умер. Вот только глаза в этот раз другие. Не голубые льдины, а ярче, красивого цвета цин. Но пустые настолько, что Хэ Сюань не может их узнать. Ши Цинсюань медленно подходит к нему, шаг за шагом, кажется, целую вечность. Не сводит взгляда с глаз Хэ Сюаня, пока опускается на залитую кровью землю рядом с ним. Не моргает даже, пока тянется рукой к открытой ране у Хэ Сюаня на груди. Кончики его тонких пальцев задевают ребра, но не могут пробраться дальше к сердцу, которое делает свои последние удары. Они рваные и слабые, но Ши Цинсюань терпеливо ловит их своей ладонью. Когда его кожи касается последний, он улыбается той самой беззаботной улыбкой.

***

Когда Ши Цинсюань вышел из портала, его встретила полная темнота в главной комнате. Уже окончательно стемнело, а небо заволокло тучами приближающегося шторма, так что ни звезды, ни луна не могли осветить дом. В голове Цинсюаня сразу мелькнула мысль, что впредь ему стоит оставлять зажженной свечу или камин, даже если не планирует где-то задерживаться. Ведь из-за того, что Хэ Сюань не может сам пользоваться духовными силами без риска неконтролируемого выброса, он не может сам для себя зажечь огонь, когда Цинсюаня нет рядом. Он так подумал и тут же одернул себя. Что за глупость? Хэ Сюань никогда особо и не полагался на духовную силу в таких бытовых вещах, с каких пор он разучился пользоваться огнивом? Придя к такому выводу, Цинсюань заключил, что Хэ Сюань, вероятно, как и предполагалось, потерял сознание из-за новой волны зова горы Тунлу и до сих пор не проснулся. Хоть Цинсюань и понимал теперь, что это состояние не опасно для демона, легкое беспокойство все равно скрутилось узлом в животе. Он поспешно зажег огонь в камине и свечу на кухонном столе и отнес на кухню свою тяжелую корзину. В голове мелькнула мысль, что в следующий раз следует купить новые свечи, или по крайней мере проверить, есть ли у Хэ Сюаня запасные, ведь те, что стояли в комнатах уже почти догорели. Следом он набрал в чашу воды из бочки, напомнив себе о необходимости наполнить ее, когда Хэ Сюань проснется и сможет дать ему еще духовной силы. Благо сегодня у них есть чем поужинать, и суп готовить не нужно. Он не был уверен, сколько времени продлится беспамятство Хэ Сюаня, так что воду и духовные силы лучше пока поберечь. С чашей воды в руках он прошел по коридору к спальне, на ходу зажигая факелы на стенах. Легкое необъяснимое ничем конкретным беспокойство все еще клубилось в животе, но эти банальные повседневные действия, дающие ощущение, что он часть этого дома и поддерживает в нем порядок, успокоили его. Он пока не был уверен, насколько уместным будет с его стороны хозяйничать в доме Хэ Сюаня, и как тот на это отреагирует, но он постепенно приходил к мысли, что забота о домашнем хозяйстве помогла бы ему постепенно восстановить свое чувство контроля и стабильности, в котором он нуждается. С этими мыслями он аккуратно отворил дверь в спальню и заглянул внутрь. В комнате его встретила такая же непроглядная тьма, что и в зале, но белые простыни выделялись на фоне черноты, позволяя Цинсюаню разглядеть, что кровать пуста. Тревога вновь зашевелилась в желудке, но Ши Цинсюань сразу же ее подавил. Он напомнил себе, что переживать без достойных на то оснований ему впредь нельзя. Насколько он знал, приступы Хэ Сюаня накатывают волнами неожиданно и быстро, так что не будет удивительным, если тот отключился в одной из других комнат. Исключив в уме кухню и зал, Цинсюань направился проверить маленький подвал. Когда он зашел в комнату, там, на удивление, уже горела одинокая свеча, мгновенно принеся облегчение, еще до того, как Цинсюань увидел самого Хэ Сюаня. Демона, впрочем, он в комнате заметил не сразу. Пламя почти догоревшей свечи освещало лишь небольшое пространство над столом и вокруг него. Цинсюаню пришлось осмотреть комнату дважды, чтобы заметить черную тень на полу. Тело Хэ Сюаня было скрючено в позе, говорящей о том, что перед тем, как его сознание окончательно отключилось, ему было очень больно. Воспоминания о той ночи, когда гора Тунлу впервые открылась, подбросило воображению картину, как тело Хэ Сюаня болезненно содрогается в судорогах, прежде чем обмякнуть и в таком положении и остаться. Не думая ни мгновения, Цинсюань тут же подбежал к нему, опускаясь на колени рядом с демоном. Он не глядя поставил чашку с водой на стол и потянулся рукой к лицу Хэ Сюаня. Он не был уверен, что именно он пытается таким образом проверить, ведь все предыдущие разы, что он видел Хэ Сюаня в таком состоянии, сильный жар и тяжелое дыхание были, казалось, нормальными атрибутами такого состояния Хэ Сюаня, и тот выглядел нормально после того, как просыпался. Хоть Цинсюань и мало знал об этом, но непохоже было, что он мог тут чем-то помочь. Возможно, это просто привычка — хотя бы попытаться проверить чужое состояние, чтобы если не помочь, то хотя бы знать, что все стабильно. Однако, к его удивлению, когда он прикоснулся ко лбу Хэ Сюаня, тот был не болезненно горячим от кипящей внутри духовной энергии, а холодным, как у покойника. То бишь, нормальной температуры тела демона, когда тот не маскирует ее под температуру живого человека, — напомнил себе Ши Цинсюань. Но почему? Было ли это нормой для такого искусственного сна, а предыдущие случаи жара — отклонением? Или же это значит, что Хэ Сюань уже скоро очнется, потому что ему полегчало? Или, быть может, это, наоборот, плохой признак? Беспокойство, уже больше не беспочвенное, вновь поднялось в груди. Цинсюань, неспособный проверить пульс у демона, подумав секунду, приложил пальцы обеих рук к основным жизненным меридианам на груди и даньтяне Хэ Сюяня, осторожно нажимая на них кончиками пальцев, чтобы почувствовать движение ци. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы настроиться на чужую энергию и ощутить ее под кожей, но затем он почувствовал приглушенное, но беспокойное течение, словно бегущий по узкому ущелью ручей. Цинсюань вздохнул с облегчением, сочтя это хорошим показателем, и уже готов был убрать руки и переместить Хэ Сюаня на кровать или хотя бы софу. Но в следующий момент из горла Хэ Сюаня вырвался слабый надрывный хрип, все его тело напряглось, словно его ударили ногой в живот, а руки резко дернулись, судорожно сжав мертвой хваткой давящие на жизненно важные точки ладони. Цинсюань даже не успел подавить свою реакцию, из груди вырвался вскрик, наполовину удивленный, наполовину болезненный, потому как пальцы Хэ Сюаня, несмотря на слабое тело и все еще не пришедший в сознание окончательно разум их владельца, вцепились в руки Цинсюаня с такой безумной силой, что у Цинсюаня едва не заскрипели кости. Это было не похоже на то, как в первый день после открытия горы Хэ Сюань проснулся и похожим образом схватился за пальцы Цинсюаня, как за первое, что попалось под руку. Если тогда на его приходящем в сознание лице было видно растерянность и попытку понять, что происходит вокруг, но сейчас это выглядело так, словно Хэ Сюань очнулся ото сна уже заведомо уверенный, что на его даньтянь давит не тонкая ладонь, а острый меч, и он пытался сломать его даже не придя еще толком с сознание. — Хэ Сюань, это я, Ши Цинсюань, — тут же позвал он мягким успокаивающим голосом, пытаясь вернуть демона в реальность. Хэ Сюань наконец-то открыл глаза и посмотрел прямо на Цинсюаня, но, к удивлению последнего, это не особо помогло. Ши Цинсюань не знал, что такого приснилось демону, но мертвая хватка его ладоней ослабла лишь на крохотную долю, достаточно лишь для того, чтобы не сломать хрупкие пальцы. Его белые холодные руки все еще продолжали судорожно сдавливать, не позволяя пошевелиться ни на миллиметр. Цинсюань закусил губу от дискомфорта, граничащего с болью, но остался спокоен и тверд, повторив еще раз. — Хэ Сюань, это я, проснись, — произнес он громче, но все еще мягко. Словно успокаивал встреченного в лесу зверя. Однако, по глазам Хэ Сюаня, что не сводили взгляда с лица Цинсюаня, вероятность того, что Хэ Сюань все еще не осознает, что происходит, казалась все меньше и меньше с каждой секундой. Цинсюаня не покидала мысль, что Хэ Сюань уже понял, кто перед ним, но отчего-то не мог перестать в него вглядываться, не ослабляя хватки, словно застыл в ожидании. Внутренние органы вновь неприятно сжались, словно плохое предчувствие, преследовавшее Ши Цинсюаня всю дорогу до дома, наконец-то нашло себе оправдание. Обращенный на него взгляд Хэ Сюаня, смешавший в себе боль, настороженность, растерянность и пока еще слабую агрессию, стало невольным напоминанием о страхах, что мучали Цинсюаня раньше, слишком уж напоминая того Хэ Сюаня, который сидел сегодня утром перед ним и пытался напугать его до намерения убить его. На мгновение в груди Ши Цинсюаня вновь зародился тот самый страх. Мысли о том, как его долгое отсутствие наверняка спровоцировало какое-то очередное недопонимание и вместе с тем недоверие Хэ Сюаня. Как этот инцидент неминуемо пошатнет все, чего они с таким трудом сегодня добились, как все их договоренности обнулятся, и все вернется к тому шаткому и тревожному состоянию взаимного недоверия и страха. Мысли о том, что все это было лишь иллюзией на возможность улучшений, а на самом деле им суждено вечно терзать друг друга этими попытками мирно сосуществовать, обреченными на провал. На мгновение. Ключевое слово. Цинсюань позволил этим страхам омыть себя с ног до головы. А затем сделал глубокий вдох, вытеснив панику из груди кислородом, вернул себе выражение спокойствия на лице. Разница между Цинсюанем, который боялся сделать лишний шаг в этом доме, и нынешним Цинсюанем — в осознании того, что его чувство вины перед этим человеком не отнимает у него возможности дать отпор, если будет нужно. А как показала практика сегодня — Хэ Сюань так же, как и он, не самый ментально стабильный человек, но не безумный, и разумный отпор скорее вразумит его, чем разозлит. Никаких взаимных страхов не будет, если Цинсюань не даст себе самому, да и этому демону, надумать себе всякого. С этими мыслями он, не прекращая спокойно смотреть Хэ Сюаню в глаза, направил поток духовной силы в свои руки и с помощью нее преодолел хватку Хэ Сюаня и сжал его ладони в ответ. Только сильнее, чем его сжимал Хэ Сюань. Недостаточно, чтобы навредить, но достаточно, чтобы ощутить легкую боль. На несколько мгновений ничего не происходило, и они так смотрели в глаза друг друга, не моргая, пока наконец отрезвляющая боль не дошла до сознания Хэ Сюаня и не заставила его пораженно отдернуть ладони и оторвать взгляд от Цинсюаня. Тот его не удерживал, сразу же отпустив его руки, как только демон перестал прожигать его взглядом. В тот же момент Хэ Сюань резко сел, едва не ударив Цинсюаня в лоб подбородком, и нахмурился, вглядываясь в пространство за спиной Ши Цинсюаня. Словно что-то ожидал там увидеть, но так и не нашел. — Прости, я просто понял, что тебе нужно прийти в себя, — тихо проговорил Цинсюань, внимательно рассматривая растерянного Хэ Сюаня. Вины в его голосе, впрочем, не было, только сожаление, что пришлось так поступить. Хэ Сюань же в это время совсем не обращал внимания на боль в руках, как и на слова Цинсюаня. Он вглядывался в коридор за спиной Цинсюаня и, казалось, вслушивался. Одним богам известно, что он пытался там увидеть, но Цинсюань и не мешал. Когда спустя несколько мгновений Хэ Сюань наконец в чем-то удостоверился, он вновь посмотрел Цинсюаню в лицо, но на этот раз уже другими глазами. Более трезвыми, спокойными, хотя все еще немного растерянными. По крайней мере, уже куда более знакомыми с этим, по меркам Цинсюаня, уже можно было иметь дело. — Слушай, я, конечно, ни на что не намекаю… — облегчение в груди Цинсюаня заставило его неловко рассмеяться и честно выпалить то, что вертелось у него на языке. — Но, может быть, тебе какие-нибудь травы успокаивающие попить? Для нашего общего спокойствия? На мгновение Хэ Сюань застыл, не шевеля ни единым мускулом на лице, пораженно глядя на Ши Цинсюаня. Секунда, вторая. На третьей из его груди вырвался сдавленный смешок, а его плечи впервые за все это время окончательно расслабились. Уголок его губ едва уловимо приподнялся, и с них сорвался очень тихий, но теперь уже более различимый смех. Цинсюань, видя это, рассмеялся тоже, на этот раз не нервно, а по-настоящему, испытывая облегчение. — Хорошо, — прохрипел Хэ Сюань. Его голос был до того скрипучим, что Цинсюаню показалось, словно тот спал в холодной пещере сотни лет. — Что хорошо? — неловко хлопнул он ресницами, опомнившись, что не понял, что имеет в виду демон. — Ты же попросил, чтобы я нервы полечил, — пожал плечами Хэ Сюань, поднимаясь на ноги. Его лицо постепенно возвращалось к своему обычному устало-спокойному выражению. — Я попробую. Он протянул Цинсюаню руку, как ни в чем ни бывало, и тот поспешно принял ее, позволяя Хэ Сюаню помочь ему подняться еще до того, как сообразил, что происходит. Поднявшись на ноги с чужой помощью, Цинсюань тут же ощутил, кто из них двоих на самом деле менее устойчив в данный момент, и почти на автомате поменял их руки местами, чуть поддерживая локоть Хэ Сюаня. Тот вздернул бровь и глянул на этот жест вопросительно. Лишь тогда Цинсюань понял, что это привычка из прошлого, и может быть немного неуместной в их ситуации. Но, вопреки порыву, он выдержал этот мрачный взгляд Хэ Сюаня, и руку от его локтя отнял лишь когда удостоверился, что тот стабильно стоит на ногах, а не отдернул резко, испугавшись непонятно чего. Если он что и понял за сегодня, это что мрачное лицо Хэ Сюаня в большинстве случаев — просто лицо, а не угроза или претензия. Вещь, которую «Мин И» не играл. Что-то скорее успокаивающе-привычное, а не пугающее. — Давай-ка поднимемся наверх, — предложил он бодро и объявил: — Я кое-что принес. — Вот как? — нахмурился Хэ Сюань. — И что же это? — Кое-что вкусное, так что тебе понравится, — заверил его Цинсюань и первым вышел из комнаты. Хэ Сюань лишь что-то неразборчиво промычал, следуя за ним вверх по лестнице. Когда они оказались на верхнем этаже, стало очевидно, что уже наступила ночь. Цинсюань увидел, как глаза Хэ Сюаня прищурились, глядя на темноту за окном, и поспешил сказать первым: — Прости, я задержался на рынке, — признался он неловко. — Уже когда расплачивался за продукты, я понял, что совершенно забыл попросить у тебя больше денег. А духовных сил на то, чтобы вернуться домой за деньгами и обратно на рынок, у меня не хватило бы. Я не был уверен, что ты будешь еще в сознании, когда я вернусь, поэтому не хотел рисковать и возвращаться без продуктов, — пояснил он. По нахмуренному лицу Хэ Сюаня он не мог определить болит ли у него все еще голова или его раздражает болтовня Цинсюаня. Но он решил не обращать на это внимания и рассказать все, что произошло, включая все свои рассуждения, чтобы избежать каких-то очередных недопониманий. — К счастью, хозяйка лавки оказалась очень доброй и позволила мне забрать все за полцены, если я помогу приготовить маньтоу и баоцзы на продажу. Они даже позволили мне взять себе немного, — Цинсюань воодушевленно подскочил к своей корзине на столе, открывая ее и демонстрируя Хэ Сюаню еще немного теплые ароматные булочки. Тот удивленно вздернул брови, но никак это не прокомментировал. — Садись, ты наверняка проголодался за весь день. С этими словами он отставил корзину с овощами и рисом в сторону и принялся доставать из шкафчиков посуду, чтобы разогреть баоцзы. Разложив их по мискам, он по очереди погрел их в руках духовной силой. Раз уж Хэ Сюань в сознании, он мог просто попросить дать ему больше силы, и не было нужды тратить время на разведение огня в печи. Подогрев еду до достаточной температуры, он достал две пары палочек и поставил все на стол. Только тогда он увидел, что Хэ Сюань так и остался стоять там, где Цинсюань его оставил, и лишь наблюдал за ним, не отводя взгляда. Цинсюань, уж было твердо для себя решивший вести себя уверенно, невольно смутился под таким пристальным взглядом. — Ты чего? Садись, — кивнул он на стол. — Начинай есть, я чай заварю. — Я сам, ты первый садись есть, — прервал его Хэ Сюань, махнув рукой, и сразу же прошел на кухню, принявшись рыться в шкафчике с травами. — Что, боишься, что моей едой отравиться можно? — пошутил Цинсюань, но все же послушно сел за стол, беря в руки палочки для еды. — Дай я чайник погрею, что время тратить, — тут же обернулся он, так и не притронувшись к еде. — Просто считаю, что нечего тебе еще больше на кухне крутиться, если уж еду принес, — ответил Хэ Сюань на удивление спокойно. Чайник, наполненный водой, он, впрочем, Цинсюаню протянул, позволив ему нагреть его духовной силой. — Ты ж тут не слуга. — Да пустяки, — пробормотал Цинсюань, наблюдая, как Хэ Сюань подготавливает чайные листья и смесь каких-то других трав в чайнике для заварки. Он не мог сходу понять, в чем дело, но между ними ощущалась какая-то неловкость. Когда чайник в его руках закипел, он передал его в руки демона, и тот плавным движением заварил чай. По комнате распространился приятный аромат трав, и вид Хэ Сюаня за таким банальным занятием показался Цинсюаню неожиданно домашним. Быть может, от того и эта странная неловкость. В конце концов сцена эта казалась смутно знакомой, но было странно видеть ее вновь после того, как Хэ Сюань открыл свою истинную личность. Трудно было поверить, что эта сторона его личности не такая уж и притворная, и угрюмому демону тоже присуща. Но Цинсюаню бы этого хотелось, что уж греха таить. — К тому же ты потребовал, чтобы я лечил нервы, вот я и делаю, что просил, — произнес Хэ Сюань с легкой насмешливой укоризной в голосе, кивая на чашки в своих руках. Одну он поставил перед Цинсюанем, а вторую перед собой. Только тогда они оба наконец уселись за стол, готовые есть. — Эй, я не требовал! — щеки Цинсюаня невольно порозовели от такого заявления. Каким бы смелым он ни решил быть с Хэ Сюанем, но сказать, что он чего-то требовал от демона, еще и с намеком на то, что тому нужно полечить нервы, было уж слишком наглым, и Цинсюань такую вину брать на себя не собирался. — Я просто порекомендовал. По-дружески. Ты ведь меня сегодня тоже каким-то успокаивающим отваром напоил. — Рекомендация принята, — произнес Хэ Сюань настолько бесстрастно, что Цинсюань стушевался. То ли радоваться, то ли извиняться за наглость, неясно. — Вот я и заварил нам обоим. Ты тоже попей, спать будешь лучше. Цинсюань поспешно взял чашку со стола и принюхался к ее содержимому. Тот же самый запах, что и сегодня утром. Смесь трав с успокоительным эффектом, знакомых Цинсюаню еще со смертной жизни. На секунду в голове промелькнула мысль о том, что этот отвар, должно быть, был довольно привычен Хэ Сюаню, учитывая, как быстро тот сориентировался сегодня утром, подумав заварить его, и как быстро сделал это сейчас. Часто ли демон сам его пил? Следом пришел вопрос, почему, тот ни разу не предлагал Цинсюаню этот успокаивающий отвар, притворяясь Мин И, когда у Ши Цинсюаня случались приступы тревоги. От того ли это, что Хэ Сюань не хотел портить свою маскировку, показывая, что у него тоже не все так стабильно с эмоциями, как он показывал? Или потому, что не желал помогать Цинсюаню? Хотя то, как он каждый раз помогал ему справиться с этими приступами паники, этому варианту несколько противоречило. Заметив, наконец, что Хэ Сюань внимательно смотрит на него, так и не притронувшись к своим палочкам для еды, Цинсюань встряхнул головой, отгоняя свои мысли, и вежливо улыбнулся в молчаливой благодарности и сделал глоток из чашки. Вкус трав, смешанный с зеленым чаем, растекся по его языку, и он смог впервые его распробовать как следует, чего не сделал утром. Действительно просто смесь седативных трав и, если Цинсюань не ошибается, парочка укрепляющих здоровье в холодную погоду. — Спасибо, — стоило Ши Цинсюаню это произнести, как Хэ Сюань кивнул и принялся за еду. Надкусив первый баоцзы из своей миски, он удивленно вскинул брови. А затем откусил еще и еще, быстро расправившись с белым шариком, словно только сейчас вспомнил о своем голоде. Цинсюань при виде этого удовлетворенно улыбнулся и с уже более спокойной душой принялся за свою порцию. — Так кто, говоришь, научил тебя это готовить? — вскинул брови Хэ Сюань, вернувшись к прежней теме. Его лицо было все таким же спокойным, но почему-то под его пристальным взглядом Цинсюань все равно почувствовал себя так, словно сдает экзамен. — Как я уже сказал, я забыл деньги, так что не смог расплатиться за продукты, — повторил Цинсюань, принявшись пересказывать всю историю от начала до конца с энтузиазмом. Ему ведь нечего скрывать, в самом деле. Он рассказал о маленьком рынке, полном бедняков, и о старушке в овощной лавке. Слушая рассказ об этом, бровь Хэ Сюаня заметно изогнулась в удивлении, но не успел Цинсюань понять, чем оно могло быть вызвано, как оно тут же исчезло, уступив место все тому же ровному выражению лица. Ну… Разве что чуть более заинтересованному. Его рассказ о необычной девушке с ее манерами его мало впечатлил, а вот краткий пересказ разговора с двумя торговками вызвал у него едва слышный смешок. — Я ведь говорил, что ты с любой торговкой на рынке общий язык найдешь, — поддел он беззлобно. — Скажи, что ты весь день с ними просплетничал — поверю, — закатил он глаза. Цинсюань рассмеялся. Задумавшись о характерах новых знакомых, он мог только представить эту картину. Пожалуй, это действительно было бы приятно, только вот он не был уверен, когда в следующий раз предоставится возможность провести несколько часов вдали от дома. Возможно, Хэ Сюань позволит ему это, но пока что он бы хотел повременить с таким, пока баланс в их взаимодействиях не станет чуть стабильнее. — Боюсь, что нет, — улыбнулся Цинсюань в ответ. — Поскольку я не мог заплатить, а возвращаться за деньгами не хотелось рисковать, Ли-мэй согласилась отдать мне продукты за полцены, если я помогу ей с готовкой выпечки на продажу. Ну, конечно, это была идея бабушки Шань, но Ли-мэй тоже очень добрая девушка, она согласилась, да еще и научила меня готовить баоцзы, — улыбнулся он широко. — И вот, с собой дала целую корзину. Он хотел было пуститься в подробный рассказ, как его отвлек звон палочек о край миски, и он поднял взгляд на Хэ Сюаня. Только вот лицо демона не выражало никаких эмоций, лишь рука с палочками так и зависла над миской, не достигнув цели, а глаза уставились в одну точку в пространстве, став какими-то странными. Когда Цинсюань рассказывал о милой старушке, лицо Хэ Сюаня было лишь мимолетно удивленным, а в остальном спокойным и расслабленным. Сейчас же в нем отчего-то виднелось едва заметное напряжение, которое могло бы остаться без внимания, если бы Цинсюань не привык подмечать его за последние несколько сотен лет. Обдумывая это выражение лица сейчас, Цинсюань вдруг подумал, что похожим образом Хэ Сюань выглядел, когда Цинсюань упоминал Ши Уду, но только в разы холоднее и жестче, чем сейчас. Тогда Цинсюань распознавал раздражение друга, сейчас же казалось, словно Хэ Сюань услышал, как кто-то скребет железом по стеклу, но звук был слишком тихим, чтобы как-то на это реагировать. — Кхм. Ли-мэй рассказывала о местной жизни, и… — начал было Цинсюань, внимательно наблюдая за собеседником, но его неожиданно перебили. — Как ты ее называешь? — прозвучал неожиданный вопрос. Цинсюань был немного обескуражен этим, казалось бы, морально готовый к тому, что все, что угодно, может стать острым углом в разговоре с этим человеком, но успешно говоривший с ним на совершенно безобидную тему, и вот теперь встретивший такую резкую реакцию просто на чье-то имя. Хотя не то чтобы реакция была резкой в привычном понимании этого слова. Хэ Сюань не выглядел злым или раздраженным, не казался угрожающим или что-то вроде этого. Просто в его поджатых губах и мрачном тоне сквозило какое-то едва уловимое напряжение, причина которого Цинсюаню не была понятна, сколько бы он ни пытался. — Ну… Ли-мэй, — произнес он неуверенно. — Ли — ее имя, и она выглядит лет на двадцать, я решил, что даже если брать мой возраст при вознесении, вероятно, было бы все еще уместно называть ее младшей сестрой, — пожал он плечами, уже сам начиная сомневаться в своих рассуждениях под этим строгим взглядом. — Слишком фамильярно, не находишь? — фыркнул Хэ Сюань. Его лицо в тот момент начало немного расслабляться, и он вернул ему ровное выражение. Вот только в самой глубине его глаз все еще виднелась какая-то задумчивость. — Ты просто прохожий с улицы, которого она впервые видела, а называешь незамужнюю девушку младшей сестрой, да еще и по имени. Это грубо, в мире смертных это можно расценить за нежеланный для девушки флирт. У нее есть фамилия? — Чжао, Чжао Ли, — ответил Цинсюань машинально, все еще немного обескураженный тем, что его вдруг принялись поучать этикету. О том, что в том бедном районе подобное было скорее нормой, а самой Чжао Ли, мягко говоря, побоку подобные опасения, он решил не спорить. — Хорошо, пожалуй, мне лучше называть ее сестрицей Чжао. — Верно, — кивнул Хэ Сюань, и, к удивлению Цинсюаня, казалось, действительно удовлетворился этим, ведь его глаза заметно посветлели, а губы расслабились. Цинсюань тихо, но устало вздохнул. Ох, и до чего же проблемный сожитель ему достался. К каким еще словам он мог придраться, когда не играл роль безразличного ко всему небожителя? Влияет ли гора Тунлу на его перепады настроения? Изменится ли это с годами, когда они привыкнут друг к другу? Вопросы первостепенной важности как-то незаметно стали абсурдными за считанные дни. — Ну да ладно, — отмахнулся Хэ Сюань от темы, которой сам же и придал значение. — Так что еще такого сегодня произошло? — спросил он вдруг неожиданно серьезно. Все ворчливые вопросы мгновенно улетучились из головы Ши Цинсюаня, и он невольно сжал палочки чуть крепче. Внешний вид Хэ Сюаня все еще оставался спокойным и дружелюбным, насколько это возможно с его мрачным от природы лицом. Но было в нем что-то… слишком серьезное для такого тривиального вопроса. Немного напряженное, и не в том плане, что минуту назад, когда его возмутило, что Цинсюань слишком неформально называет малознакомую девушку. Это было что-то выжидающее, словно бы испытывающее даже. На несколько долгих мгновений Цинсюань замер, затаив дыхание, потому что ему действительно показалось, что Хэ Сюань знает о том, что он сегодня связывался с Се Лянем. Словно бы дает шанс признаться первым, прежде чем поймать с поличным. Но вот прошло несколько секунд, а Хэ Сюань все также терпеливо ждал ответа, глядя на Цинсюаня подозрительно спокойными глазами. Нет. Цинсюань, конечно, понимал, что он мало знает о настоящем характере этого человека. Но поверить в то, что тот, узнав о тайной коммуникации Цинсюаня с небожителем, не разозлится или хотя бы не насторожится, а останется настолько спокойным, что полчаса подряд будет просто спокойно ужинать с ним за одним столом, есть приготовленную им еду и слушать, как он провел день, Цинсюань не мог. Да и откуда бы он узнал? Цинсюань был небожителем сотни лет, он знал все о механизме перемещения душ, и это не духовная сеть, которую можно подслушать, если знать чужой пароль. Тем более, что сам Цинсюань все время оставался в своем теле, и потому знал бы, окажись рядом с ним кто-то еще в этот момент. А Се Лянь бы его никогда не выдал, в этом сомневаться не приходилось. Да и не было ли открытие Цинсюаня, что он может связываться с небожителями без ведома Хэ Сюаня, которое он от него утаил, слишком большой причиной для недоверия между ними, чтобы Хэ Сюань вот так вот спокойно сидел, ничего не предпринимая все это время? Сегодня Цинсюань уже убедился, что уж кем Хэ Сюань точно не являлся, так это искусным манипулятором, играющим разумом своей жертвы. Этот человек, если заподозрит его в чем-то крамольном, вероятнее всего взорвется сразу же, не изображая спокойствие, чтобы поиграться с Цинсюанем. А значит, Хэ Сюань не знает. Тогда что это за странное напряжение? Может ли быть так, что Хэ Сюань просто подозревает, что что-то может быть не так, потому что Цинсюаня слишком долго не было дома, но не знает, что именно, вот и расспрашивает так внимательно, не спеша бросаться обвинениями? Вероятно. На секунду у Цинсюаня мелькнула мысль признаться во всем. В конце концов, он ведь твердо решил всеми силами избегать поводов для недопониманий в их отношениях в будущем, и открыто говорить обо всем, что происходит, — один из основных способов это сделать. Но в следующий же миг, глядя в обращенные на него золотые глаза, Ши Цинсюань не колеблясь отмел эту идею. Правда правдой, и Цинсюань был готов поклясться, что действительно будет говорить ее всегда, когда это возможно. Но если Хэ Сюань не знает о сохранившейся у Се Ляня возможности связаться с Цинсюанем через перемещение души, то маленькая вероятность того, что он узнает об этом в будущем, все еще не так страшна и непредсказуема, как если Хэ Сюань будет знать об этом с самого начала. Потому что он лучше переживет тот взрыв, что ждет его, если Хэ Сюань однажды вдруг узнает, что Цинсюань утаил это от него, чем с этого момента будет жить под неизбежным постоянным подозрением Хэ Сюаня, который, зная о возможности Цинсюаня самовольно связаться с небожителями, вероятно, будет ждать ножа в спину. И Цинсюань знал, что у него не будет способа доказать, что не предаст доверие Хэ Сюаня, даже имея эту возможность, как не сможет физически и избавиться от этой связи с Се Лянем в ближайшее время. В сравнении с этим постоянным напряжением для них обоих, перспектива того, что Хэ Сюань, возможно, узнает, но уже после того, как Цинсюань благополучно поживет с ним какое-то время без происшествий, доказав тем самым, что не планировал никогда пользоваться этой возможностью против него, уже не кажется такой страшной. Или, по крайней мере, он уверен, что с этим ему будет в разы проще справиться, чем с потенциальным ежедневным подозрением и нескончаемым напряжением из-за этого. Приняв для себя такое решение, Ши Цинсюань сделал глубокий вдох и, полностью расслабив напрягшиеся было мышцы плеч и грудной клетки, воодушевленно улыбнулся, как ни в чем не бывало. — Ничего особенного, — произнес он ровным голосом, спокойно глядя в глаза Хэ Сюаня. — Просто сестрица Чжао рассказывала много интересного о жизни местных людей, пока учила меня готовить, — принялся он за свой сумбурный, полный деталей рассказ, вдаваясь в каждую подробность, как он привык делать с «Мин И» каждый божий день. — На самом деле я хотел с тобой поговорить, — признался Цинсюань, когда дошел в своем пересказе до того, как моряки из бедных районов вынуждены соглашаться на работу в море, несмотря на то, что с большой вероятностью попадут в шторм. Хэ Сюань заинтересованно взглянул на него и кивнул, приглашая озвучить свой вопрос. Ши Цинсюань немного повертел в руке палочки, собираясь с мыслями. Ведь на самом деле он не планировал ничего обсуждать на этот счет, оно просто вырвалось само собой секунду назад. Если так подумать, эта тема действительно не давала ему покоя, и глубоко в душе он хотел обсудить ее с кем-то, кто знает подноготную Небес. Но с другой стороны, что мог бы сказать ему Хэ Сюань, чего он не понимал сам, просто немного порассуждав? Чем дольше он формулировал вопросы у себя в голове, тем быстрее сам же себе на них и отвечал. — Да нет, забудь, я и сам все понимаю, — отмахнулся он в итоге, криво улыбнувшись. — Ты хотел обсудить бушующие воды в мире смертных? — озвучил Хэ Сюань свое предположение, не удовлетворившись тем, как Цинсюань пошел на попятный. — Тебя волнует, что ты ничего не можешь с этим сделать? Или что небожители ничего с этим не делают? — Вообще-то да, — вздохнул Ши Цинсюань, отбросив попытки не нагружать демона этой темой. — То есть, и то, и другое. Хотя насчет себя я понимаю, что это глупость. А насчет небожителей… я понимаю, что они не могут как следует обуздать море без Повелителя Вод, особенно сейчас, когда открылась гора Тунлу. Просто… Просто небожителей Верхних и Средних Небес так много развелось, если бы каждый приложил чуть больше усилий, они вместе смогли бы пусть не успокоить моря, но хотя бы защитить людей, — выпалил он в итоге то, что вертелось у него на языке. Понимание пониманием, но это детское «хочу, чтобы все было так, потому что так лучше, и не понимаю, почему этого никто не понимает» все равно рвалось наружу, даже если он давно знал, как работают Небеса. Хэ Сюань постучал кончиком палочки о дно миски и уже открыл рот, чтобы что-то ответить, но Ши Цинсюань его перебил. — Можешь не отвечать, это было чисто риторическое замечание, — признался он. — Я знаю, что те, кто хочет и может, и так уже что-то делает, но на защиту всех людей возможностей не хватит. Заставить же всех бесполезно шатающихся небожителей невозможно, потому что структура небес не предполагает возможность сходу понять, кто чем занимается целыми днями. Да и не входит это ни в чьи конкретные обязанности, так что все будут прикрываться более важными делами из своей компетенции. — Потому что на Небесах таких сердобольных, как ты, которые лезут помогать в том, за что никто не берется, а не в том, в чем знают толк, едва ли пара штук наберется, — заключил Хэ Сюань, найдя секундную запинку, чтобы вклиниться в этот поток речи. — А еще, потому что боги литературы не умеют усмирять стихии вообще, а боги войны сейчас все будут заняты защитой смертных от разбушевавшихся из-за Тунлу демонов. Тут уж забота самих смертных выбирать — соваться им сейчас в море или нет. Шторма-то не стихают уже который день. — Так в том-то и дело! — всплеснул руками Цинсюань. — Возможность не соваться в море есть только у хоть сколько-то обеспеченных людей, которые либо могут себе позволить лишиться основного заработка на какое-то время, либо те, кто может нанять более бедных людей, чтобы те вышли в море за них. А те, кому нечего есть, выйдут в море, даже зная, что шторм не утихнет, потому что не могут себе позволить отказаться от работы. И что им делать, умереть? — Что бы ты сделал на месте Небесного Владыки? — вместо споров и насмешек вполне серьезно спросил Хэ Сюань. Цинсюань поначалу решил, что это просто риторический вопрос, чтобы указать ему на отсутствие какого-либо решения данной проблемы. Но затем он увидел, как Хэ Сюань отложил в сторону палочки для еды и смотрит на него в ожидании, словно действительно хочет услышать его мнение. — Кхм. Ну… Я бы позволил моему брату временно вернуться к своим обязанностям, — произнес он, ненадолго задумавшись. Он бросил быстрый взгляд на Хэ Сюаня, понимая, что упоминание Ши Уду может быть шаткой почвой для разговора, но не наткнулся ни на какие признаки недовольства на чужом лице. Лишь бровь Хэ Сюаня чуть вздернулась, но то было больше похоже на интерес, чем на недовольство. — Я понимаю, что катаклизмы, что следуют за потерей повелителя стихии, необходимы, чтобы стимулировать восхождение нового повелителя, и Небеса не стали бы их предотвращать. Но разве потеря сразу трех повелителей в сочетании с творящими беспредел демонами и вышедшими из-под контроля Черными Водами не делает количество происшествий в мире смертных слишком большим, чтобы Небеса сделали исключение? Можно ведь отсрочить падение Повелителя Вод на время открытия горы Тунлу. — Дело не в этом, а в том, что твой брат неприятная для Небес кандидатура, — просто пожал плечами Хэ Сюань. Цинсюань поджал губы в мимолетном недовольстве, но ничего не сказал на это. Он и сам понимал эту причину. Подмена судеб двух смертных с целью передать одному из них потенциал к вознесению, священной воле небес, было не просто преступлением, а пощечиной Небесному Суду и самому Владыке. Провернув такое и оставшись незамеченным, шесть сотен лет занимая влиятельную должность и дойдя в своих силах до второй небесной кары, Ши Уду продемонстрировал себя, как человека большого таланта, хитрости и непомерной наглости. Такая гремучая смесь, свойственная, по мнению Небес, лишь Непревзойденным демонам, не должна иметь статус небожителя. Такой человек должен быть либо мертв, либо лишен сил и власти, ведь в противном случае он становится потенциальной угрозой. Коль уж сейчас Ши Уду больше не было чего скрывать и чего бояться, а вот мотивации пойти на что угодно, чтобы спасти брата и собственную шкуру, хоть отбавляй; отпускать его на волю с сохранением его духовных сил и мощи Повелителя Вод было чревато непредсказуемыми последствиями. Цзюнь У — владыка не самый сердобольный, зато прозорливый и расчетливый. Он знал, что смертным так или иначе суждено пострадать при смене повелителей стихий, а вот какую угрозу для Небес и Поднебесной вместе взятых может нести могущественный бог с отсроченным пожизненным приговором и в безвестии пропавшим братом, украденным могущественным демоном, которому тоже только повод дай устроить кровавую бойню. Не нужно было быть глубоко посвященным в произошедшее между этими двумя, чтобы понимать, что, получи Ши Уду возможность, он пойдет не спасать смертных от бушующей стихии, а пытаться найти и уничтожить Черновода. Что в теории могло бы быть не так плохо, но вот уверенности в том, что это противостояние не спровоцирует еще больше морских волнений и катастроф для смертных, ни у кого не было и быть не могло. Не говоря уж о том, что в случае смерти Хэ Сюаня вся нечисть Черных Вод останется без всякого контроля, и справиться с ними не смогут ни Ши Уду, ни другие небожители. А в случае поражения Ши Уду не было гарантии, что разгневанный демон не натравит этих же демонов на Небеса и смертных осознанно. Да и если исключить все эти варианты, остается еще и банальная гордость Небесного Суда и Цзюнь У в частности, которые скорее пожертвуют парой сотней простых людей, чем позволят кому-то, совершившему такое тяжкое преступление против их воли, на какое-то время вернуть себе силу и власть. И с большой вероятностью сбежать от правосудия, сохранив свои силы. Одним словом, есть четыре стороны света, и каждая из них в огне. Проще всего махнуть рукой на пару сотен смертных, которые погибнут в штормовом море, чем рисковать любым из этих непредсказуемых вариантов развития событий. — Не думай об этом так много, кроме тебя есть еще Се Лянь и Повелительница Дождя, — проговорил Хэ Сюань, заметив, что Цинсюань слишком долго не выходит из мрачной задумчивости. — Этим двоим никогда не было плевать на простых смертных, тем более на рабочих и бедняков. Кто-нибудь из них обратит на эту проблему внимание и поможет уберечь моряков, — заверил он спокойно, словно бы успокаивая Ши Цинсюаня, хоть его тон и не звучал ни мягко, ни сочувствующе. Но, по крайней мере, в его ровном голосе Цинсюаню слышалась искренность. Он невольно улыбнулся, склонив голову вбок. Хоть он и понимал, что даже если Хэ Сюань прав, небезразличные люди все равно не успеют помочь всем и всюду, но хотя бы попытка Хэ Сюаня утешить его в этом вопросе неожиданно согрела сердце. — Спасибо, — сказал он искренне, тепло улыбнувшись Хэ Сюаню. Тот удивленно вздернул брови, на мгновение опешив. Пусть Цинсюань и держал маску жизнерадостности и дружелюбия большую часть времени, с тех пор, как Хэ Сюань раскрыл свою личность, это был первый раз, когда Цинсюань улыбнулся ему абсолютно искренне и без тени тревожности в глубине глаз. Первая искренняя благодарность, принадлежавшая именно ему, а не Мин И. Это было… странно. Одновременно привычно, как возвращение к приятной рутине после недели непредсказуемого безумия, но и совершенно чуждо, как что-то, чего не должно было случиться в этом мире при обычных обстоятельствах. На краю сознания Хэ Сюаня мелькнула мысль, что, если бы не случайный порыв в тот день, он бы сейчас лежал на дне Черных Вод, пропуская сквозь себя боль и ненависть Цинсюаня снова и снова, как мощный яд, что парализует все конечности и вызывает онемение каждой клетки тела, прежде чем медленно убить. Но вместо этого Цинсюань улыбается, глядя в его настоящее лицо. Занятно. — Иди спать, — произнес в итоге Хэ Сюань вместо ответа, собирая со стола опустевшие уже давно миски. — Ты смертный, а сегодня для тебя много чего произошло. Еще и в ледяной воде плавал, не хватало, чтоб из-за переутомления заболел, — проворчал он. — Я только помою посуду, — предложил Цинсюань, поднимаясь из-за стола. — Незачем, мне все равно нечем заняться, — отмахнулся Хэ Сюань. — У нас осталось мало воды, — вспомнил Ши Цинсюань, когда Хэ Сюань потянулся открыть крышку бочки с водой. — У меня не осталось духовной энергии на печать. — Ладно, — Хэ Сюань отставил грязную посуду в сторону и вновь присел за стол, протягивая руку Цинсюаню. Тот поспешно сел напротив, принимая чужую ладонь и принялся впитывать энергию сквозь кожу. Не прошло и десятка секунд, как Цинсюань пожалел, что не вспомнил о пополнении сил раньше, пока они ужинали. Одно дело держаться за руки во время еды и разговора, когда можно заняться чем-то и игнорировать это неловкое соприкосновение рук. Но сейчас, когда им нечего делать и не о чем говорить, и им оставалось только сидеть напротив друг друга, глупо уставившись на сцепленные ладони, словно они сидели у воды и ждали, пока клюнет рыба. Нелепо и странно. Немного неловко. Самое глупое, что они делали с тех пор, как вскрылась вся подноготная их «дружбы». — Кхм, я хотел спросить, — решил завести разговор Цинсюань, чтобы не было нужды ждать в тишине. — Где мне спать? — А у тебя проблемы с памятью? — закатил глаза Хэ Сюань. Беззлобно, скорее просто по своей саркастичной натуре. — Нет, я помню, что ты говорил, чтобы я спал в спальне, — закатил глаза в ответ Цинсюань. — Просто это было еще до того, как открылась Тунлу. В первую ночь в этом доме Цинсюань уснул в спальне, как и сказал Хэ Сюань. Но тогда демон заверил, что ему в любом случае не нужен сон, поэтому и кровать ему не нужна. На следующий день из-за вынужденного магического сна Хэ Сюаня Ши Цинсюань положил его спать в кровать, а сам спал на диване в зале. Последующей ночью Цинсюань уснул, и Хэ Сюань уложил его в спальне. Сегодня же Хэ Сюань опять мучается от зова горы и уже отключался на полу в подвале, так что Цинсюаня посетила логичная мысль, что кровать может быть нужна хозяину дома самому. — Я в порядке, — отмахнулся Хэ Сюань. — Вряд ли ночью случится еще один приступ. И даже если вдруг это произойдет, мне все равно, где его пережидать, на кровати или диване. Ты смертный, это тебе важно выспаться. Так что открой печать, чтобы набрать воды, и иди спать. — Хорошо, — не стал спорить Цинсюань. Будь это пару недель назад, он бы пободался с другом за то, кто должен спать в удобстве, а вероятнее всего и вовсе настоял бы на том, чтобы они спали вместе. Не раз такое бывало, для них это стало вполне обычным делом. Когда из-за невозможности найти ночлег с двумя спальными местами в мире смертных, когда из-за кошмаров Цинсюаня, а когда просто из-за порыва вредной прилипчивости, они часто спали в одной кровати. Но теперь у них была другая ситуация, и Цинсюань четко понимал, что пройдет немало времени, прежде чем он сможет спокойно уснуть под боком этого человека. Не говоря уж о том, что вряд ли тот сам когда-либо захочет лечь рядом с ним. Да и к лучшему оно. Пусть Цинсюань не испытывал к демону неприязни, и уже почти не опасался, чувство неловкости и неправильности такой беззаботной близости было непреодолимо для них в данный момент. И он подозревал, что Хэ Сюань испытывает те же чувства. Так что решение разделить места сна было негласным и неоспоримым между ними. Вопрос только в том, кому достанется более комфортное место. Ши Цинсюань, разумеется, был более чем готов уступить, да и считал, что в таком болезненном состоянии Хэ Сюаню кровать была нужнее. Но если сам Хэ Сюань убежденно стоял на том, что ему это ни к чему, и указывал Цинсюаню самому занять спальню, у того не было желания и сил с ним спорить. Не в тех они отношениях и не в том моральном состоянии, чтобы такие споры не нервировали и не утомляли их обоих. Раз Хэ Сюань уступает, так тому и быть, не маленький. А если вдруг Хэ Сюань потеряет сознание при бодрствующем Ши Цинсюане, тот оттащит его на кровать без лишней возни, и сам ляжет на диване. Все честно, на том и решено. В этих мыслях, Цинсюань не заметил, как его меридианы уже напитались духовной силой. Он мягко высвободил руку из ладони Хэ Сюаня и поднялся на ноги. Хэ Сюань последовал его примеру, и они, не сговариваясь принялись за работу. Ши Цинсюань по памяти нарисовал ту самую печать, которую показывал ему Хэ Сюань вчера, и пока Хэ Сюань мыл посуду остатками воды из бочки, принес из реки свежей воды про запас. Затем Цинсюань разложил принесенные с рынка продукты на хранение, пока Хэ Сюань ходил в подвал. Вернулся тот с увесистым кошельком. — Держи, — протянул он мешочек Цинсюаню. — Храни где-нибудь у себя, не забывай больше деньги. — Ого, как много, а я думал, у тебя в доме только четыре стены, — не выдержал и поддел Цинсюань. Он даже не успел прикусить язык, губы уже расплылись в насмешливой улыбке. Да и, если подумать, к чему бы ему было что-то там прикусывать? Поэтому на вопросительный взгляд Хэ Сюаня он с готовностью пояснил: — За пятьсот лет ты ни разу не поел в моей компании не за мой счет, — пожал он плечами. Брови Хэ Сюаня в ответ на эту дружескую издевку удивленно вздернулись лишь на пару мгновений. А затем его губы изогнулись в еще более насмешливую ухмылку. — Верно, настала моя очередь давать тебе деньги, — с готовностью признал он только для того, чтобы добавить. — Раньше ведь это всегда делал Ши Уду. — Ладно, один-один, — развел руки в капитуляции Цинсюань и коротко рассмеялся. Хэ Сюань же склонил голову, закрывая слегка приподнявшийся уголок губ прядью волос. Впервые за последние дни между ними повисло чувство веселого подначивания, а не напряжения или готовности в любой момент защищаться от скрытого удара. Хоть оба и понимали в глубине души, что недосказанности никуда не испарились, эта вновь обретенная способность шутить друг над другом без опасений ощущалась, как вдоволь напиться родниковой воды после недели в штормовом соленом море, где каждый глоток лишь сильнее иссушает. *** Пожелание спокойной ночи вышло смазанным, ведь, как оказалось, Цинсюань впервые ложился спать в этом доме, не отключившись от усталости и не в момент, когда сам Хэ Сюань был без сознания. Такая банальная вещь, как уйти спать, обменявшись с другим человеком вежливыми словами, ощущалась слишком спокойной и обыденной для них двоих. Тем не менее, это было изменением в лучшую сторону. Глядя вслед Ши Цинсюаню, Хэ Сюань надеялся, что тот сможет уснуть без проблем и спокойно поспать. Сам же он, стоило ему остаться в главном зале одному, утомленно опустился на софу, прикрыв глаза. Провел было рукой, чтобы загасить свечи в комнате, но вовремя вспомнил, что не может. Глаза болели, и больше всего хотелось погрузиться на дно Черных Вод и поспать там в полной тишине и непроглядной темноте. Но и тут он одернул себя. Он понимал, что если сделает так, то непременно останется там на несколько дней, не замечая ход времени, а Цинсюаню нужен источник духовной энергии рядом. Но соблазн уйти под воду был велик. Свет неприятно резал глаза, вызывая невыносимую мигрень, но стоило закрыть глаза, как обрывки сна, из которого его выдернул Цинсюань, вспышками возникали в сознании. Общество Цинсюаня, его рассказы, шутки, просто его голос, скачущий от спокойного к игривому, глаза то радостно блестящие, то настороженные, эмоции самые разные. Все это было Хэ Сюаню одновременно и продолжением кошмара, и спасением от него. Хотя… Больше все-таки второе. Быть рядом с Ши Цинсюанем всегда было одновременно испытанием и наградой за него. Болезненным напоминанием всего, что его мучало, но при этом и единственным за все эти годы, что отвлекало его от самобичевания и ненависти ко всем причастным к трагедии, включая самого себя. Заботиться о Цинсюане в облике Мин И ощущалось издевкой над собой, но вместе с тем и способом успокоить свой разум, показав ему, что он может кого-то сберечь и оградить от невзгод. Капризы Цинсюаня раздражали, но и напоминали кое-кого. А его смех болью отдавался воспоминанием о тех, кто больше никогда не засмеется из-за него, но и вызывал невольное тепло в сердце, вызывая подсознательное желание, чтобы этом смех не смолкал. А когда Хэ Сюань видел его рыдание во дворце Черных Вод, он искренне верил, что таким образом приближается к тому, чтобы души его близких упокоились с миром, но при этом чувствовал себя одним из тех уродов, которые делали больно и издевались, не обращая внимания на девичьи слезы и упиваясь криками. От этого чувства его едва не вырвало кровью, и пришлось отступить, позволив Цинсюаню вновь повлиять на все, к чему он шел все эти годы. Ши Цинсюань был ничем иным, как самым большим противоречием в его жизни. Хэ Сюань не мог даже в своей собственной голове уместить тот вихрь эмоций и мыслей, что вызывал один только этот человек, так как он мог удивляться, что Цинсюань его не мог понять? Когда Ши Цинсюань не мог определиться, шутить с ним, как с другом, принося ему гостинцы и заботясь о его состоянии, или же смущаться лишний раз сделать что-то не то и бояться рассказать о чем-то, Хэ Сюань мог винить лишь себя и никак не другого человека. Когда он проснулся и вспомнил о том, что рассказал Хуа Чэн, на какое-то время он задумался, а не привел ли Ши Цинсюань с собой кого-то? Не заманивает ли его в ловушку, не отравлена ли еда? Но вскоре понял, что эти мысли были вызваны лишь его расшатанными из-за Тунлу нервами и странным сном. В реальности он убедился, что Цинсюань так не поступит, еще вчера, когда дал ему способ себя убить, но в ответ на это получил лишь гнев. Не убийственное намерение, а гнев, что Хэ Сюань предлагает ему такое. Цинсюань был слишком хорошим человеком для мира бесконечных самобичеваний, скорби, ненависти, сожалений и моральных метаний, в котором Хэ Сюань варился со дня своей смерти. Это стоило признать. Придумать бы еще, что с этим делать. В любом случае, втягивать эту светлую душу в это болото Хэ Сюань больше не хотел. Ненависть ненавистью, чувство вины виной, но найти способ справиться с ними он должен другой, который не приносил бы страданий Цинсюаню больше, чем уже было сделано. Как ни крути, но даже сам Хэ Сюань по итогу виноват в страданиях своих близких больше, чем Ши Цинсюань. Конечно, ему было интересно, расскажет ли тот о том, как с ним сегодня связался Се Лянь. Но сам же и понимал прекрасно, что вряд ли это произойдет, и не удивился этому. Не потому, что ждал от Цинсюаня вранья, но потому, что Цинсюань не рискнул бы проверять, какие последствия вызовет эта новость. Их не было бы, Хэ Сюань мог гарантировать, но желание Ши Цинсюаня сделать вид, словно ничего не произошло, он понимал и поддерживал. Так лучше. Если на что и хватит остатков их сил после всего, через что они оба прошли, то пусть это будет мирное сосуществование без страха и причинения друг другу лишних страданий. Заметно повысившаяся уверенность Ши Цинсюаня и его явное намерение не волноваться слишком сильно и вести себя с ним свободнее, было хорошим знаком и прекрасным первым шагом со стороны Цинсюаня. Теперь стоит ответить тем же. Мысль о том, чтобы запастись травами и сделать традицией вместе пить успокаивающие отвары по вечерам перед сном уже не кажется такой уж шуткой. Возможно, начать стоит хотя бы с этого, а дальше они что-нибудь придумают. С этими мыслями Хэ Сюань сам не заметил, как погрузился в сон, в котором, к счастью, не было никаких сновидений.