Сирень под дождем

      В прохладное утро тучи сгущались сильнее, и вскоре затянули последнюю прорезь откуда падали лучи солнца. На её месте сияла бледно-сияющая пленка. Вдали лил дождь. Я шел с второго занятия вдоль застекленного коридора, в ту самую минуту, когда она позвонила.       - Привет, Сирень!       - Слушай, ты ещё учишься? – раздался гулкий продавленный смешок с хрипотцой.       - Да-а-а и кое-кому бы тоже не помешало. У меня одна пара ближе к обеду.       - Может пропустишь? Зайдешь в кафе? Прогуляемся как обычно, поищем вдохновение.       - Ну… - задумался я. С самого первого слова мне не понравился её, простуженный голос. – А точно стоит сейчас? Впрочем, давай приду.       - Угу. В нашем. Жду.       Тесноватое заведение, декорированное в эко-стиле находилось по соседству с типографией. Я видел, сквозь затемненное зеленой тонировкой окно, то бедное количество посетителей и её, лакающую крохотную чашку кофе. Внутри пахло деревом и что удивительно кофеином.       Она сидела, съежившись в непромокаемой куртке, расстегнутой, не скрывающей старую желтую футболку; из-под стола выглядывали черные джинсовые брюки с редкими блестками на ремешке. Её длинная чёлка прикрывала глаза.       - Дай угадаю, проблемы на работе?       - Уволили. Насовсем…       Снова. За лето ей приходилось менять три места и вот четвертое под конец октября. Больше не сказала ничего.       - То есть ты свободна? Может когда-нибудь мы поработаем вместе.       - Вместе на помойке.       - Пусть так. – Попытался я сыскать её улыбку. – Ты хотела погулять?       Сирень как будто ожила, спешно допила, по-видимому остывший кофе и схватила свой зонт. Их было ещё рано поднимать. Мы шли вдоль тротуара к мосту к полюбившейся стартовой точке творческого моциона. Что это значит? Уже разок пятый ли шестой мы с одного места направлялись в разные стороны города, осматривали окрестности и старались их описать. Однако мы не просто озвучивали очевидное, а рисовали картину в фантазиях. Её до изумления это увлекало. Она умудрялась видеть новое, невообразимое в уже прекрасно знакомых местах, на ходу придумывала истории, забывала обо всем. Я тоже придумывал картины, но по большей части слушал и давал новые идеи куда пойти. Она боялась расхаживать по чужому городу одной.       Итак, мы стояли на мосту, над неудобной для жителей всего города железной дорогой. Позади нас те самые жители вели свою молчаливую жизнь. Впереди пролегал пустырь из тонны гальки, редких кустов и грязно-коричневой утрамбованной земли; по бокам гудели цеха, словно жуки с толстыми брюшками из производственных складов.       - Что ты думаешь? – облокотившись на обочину, спросила она.       - Ну… блеклый свет за тонкой слойкой туч недостает до оставшихся сорняков; он отражается линь на профлисте гаражей и брезентах, покрывающих древесину.       - Хм… тускло, будто приевшаяся сладость.       - А добавим влажности. Ярче заблестят рельсы, почернеют шпалы – получится перекрест серебристого с шоколадным. И по ним будет перешагивать девочка с порванным зонтиком.       - Она выходит из жуткого, темного туннеля.       - Под нами нет туннеля.       - Уверена, что есть. Будто на границе сильнейших чувств, одной ногой она наступает на свет – холодный, бедный, а все же свет; а другой ногой остается во тьме – в безнадеге, неудачах, там даже крысиные глазки не горят. На горизонте… навряд ли тот ржавый вагон. – Она указала на брошенную в полукилометре рухлядь.       - Почему нет? – внимательно рассматривая пустой грозовой ковш на забытой линии, я возразил исключительно из спортивного интереса. – Вагончик окажется пассажирским, из него дымится уголь, мигают фары с предупреждением о скором направлении. Девочке стоит поторопиться.       - И ей махают спасенные дети-призраки.       Мистика. Сирень вечно мечтала о магии, о тайнах, о душах предков и зверушек. «Из ветра собираются десятки наблюдателей: глазки – это щепки опавших деревьев; крылья – воздушные пылевые кружева; вой – порой такой успокаивающей шепот». И в каждом слове её губы расплывались в улыбке, смешно подергивался носик. Я зачаровывался ею за секунды.       Однажды она импровизировала историю с жилым комплексом на другой стороне моста. По задумке духи копоти и кислорода отдыхали на крыше. Пили неясную бормотуху. Когда после глотка выдыхал дух копоти, во дворе становилось теплее, а когда дух кислорода, то все тут же промерзало. Я тогда увлекся слишком сильно. Она заметила мой взгляд и с подозрением принялась искать на себе некрасивое пятно. Так, честно говоря, не единожды Сирень ловила, спрашивала, смущалась. Приходилось выкручиваться, а затем насильно жмурится. Но невысокая ростом, почти что ребенок в едва заметных розоватых веснушках приковывала все внимание обратно. Что оставалось делать? Во всякой влюбленности всегда отводилось коронное место желанию. А желал я смотреть на неё, но боялся при том испугать. Потому корил себя за то, что попадался, за то, что в принципе не устраивал творческих моционов в одиночку. Признаться, так трудно быть хорошим другом.       - Интересно, кто сильнее? Зов призраков с поезда, или руки темноты, тянущиеся через туннель с самого жилого комплекса. – Она внезапно перехватила мой взгляд, но невозмутимо ждала ответа.       - Думаю ей стоит присесть и хорошенько решить самой. – Хвала моей способности слушать в отрыве от мыслей. - Как назовешь арт?       - Не знаю. – Улыбка мечтательницы вдруг распрямилась. – А разница? Не скоро осилю подобное… Куда пойдем?       - Ну… мы обычно стремимся в окраины. Как насчет центра?       - Толпа. Много, много смешных лиц. – Сирень уже зашагала вниз по тротуару. – Есть новости с клуба?       - Ожидается коллаборация с мододелами из иногороднего университета. Думаю, принять участие.       - М-м, а сколько платят?       - Ой, я даже как-то не посмотрел.       Дождь на радость все только собирался. Ещё не заполнились канавы; многие бегали в летних кроссовках; метавшиеся по делам беспокойно вертели глазками; более медленные смотрели куда-то вверх, а Сирень бы при этом ещё и сама с собой болтала; девушки смеялись с парнями, казалось совершенно по-дружески. По какой-то причине Сирени нравились люди, чего я не понимал. Она называла их «сернистыми копилками» и когда-то подобным оборотом именовала меня, шутливо, но с маленько вздернутым носом, чтобы эта фраза не означала.       Центр – широкий проспект, буквально ничего, получившее веками назад широкую значимость. Он же – площадь, обложенная бежевыми плитками, начинённая крохотными лабиринтами кустов, и все. Я же сказал – ничего. Самые важные постройки, памятники, инфраструктуру понапрятали по улицам вокруг. Единственным выделяющимся из общего простора зданием служил развлекательный комплекс, прямо по середине, как песчаной замок в нетронутом пляже. Со стен кричали рекламные щиты кинотеатра, бренды, светодиоды на английском языке. Странно, среди всей коллекции разноцветного лексикона, кафе-забегаловок, игровых залов и маркетов, я не нашёл названия самого комплекса.       - Пойти бы сюда. Как работу найду.       - Не проблема. Организую, – предвкушая сеанс кино в двоем, поддержал я. – Тебе не нужно зарабатывать на развлечения.       - Ещё как нужно, – она резко отрезала. – Давай присядем. Представим, мы уже собрались туда.       Ближайшая скамья, естественно мокрая; рядом мусорное ведро, со сломанной ножкой, внутри лежали сигаретные окурки, в бесчисленном множестве. Я выкинул туда накопившиеся автобусные билеты, даже проследил их столь кинематографичное падение и обернулся. Она смотрела на меня.       - Что-то не так? – в груди предательски растаял кусочек льда.       - Тебе идут очки с беленькой оправой. Дай.       Во мгновение планету размыло широкой кистью, лишь неуклюжие линии очертили причудливую картину: Сирень с запредельно большими глазами. Не от очков, скорее от растерянности маленькой девочки, познающей мир.       - П-хах-ах! Они нарушают пропорции твоих глаз. Напоминаешь ботаничку подвыпившую энергетиков.       - С чего бы? Не выношу энергетики.       - Твои волосы полны энергией.       Разве можно было не сказать.       Настало время рисовки. Она мгновенно впала в свойскую Нирвану, замерла с мечтательным выражением лица. У меня же сконцентрироваться не выходило. Подул ветер. Робко, словно побаиваясь, сполз серый капюшон, приоткрыв накрашенное каре. А её промерзшие ручки провалились между ног. Как же стало трудно дышать. Сирень вытянулась вперед, словно стараясь заглянуть через тонированные стекла дверей, туда, куда устремлялся, наверное, её внутренний дух. Лиловый кувшинчик дрожал мелкими стебельками. Я вспомнил простуженный голос, и приподнял капюшон на месте. Сирень очнулась.       - Вижу мне начинать, – она демонстративно покашляла. – Могучая, граненная стена обсидиана, с золотистыми колоннами в великаний рост, и между ними толстая дверь из белого дерева, испещренная хаотичными желтыми молниями. Ни окон, ни воздух-ловящих щелей (возможно имела ввиду вентиляцию), только свечение радужных лампочек. Мы… вот в такой же вот одежонке… эм-м, нет. У меня будет белый дождевик, а у тебя оранжевая куртка. Картина же показывает момент входа. Встроенные в прорези колонн лампочки горели, чем выше, тем ярче; внутри стоял непроглядный мрак, и шел дождь. Мы намокли, нам больше некуда идти. Мы измотанные шли к темноте.       Как бы жутко не звучали слова, хотелось взаправду лишиться всего и остаться с ней, да с билетом в подозрительное местечко.       - Из глубины нам пообещали приют, но ни разу не обмолвились об оплате… - она загадочно провела рукой, и парочка прохожих обратило на нас вопросительное внимание. – Ну а ты? Что скажешь?       В её фантазиях от нашего центра остались только бегло начерченные карандашом, контуры. Я представил её картину.       - От огней лампочек отражения на земле сияет желтым, красным, фиолетовым, и конечно белым от твоего дождевика. То есть внизу рисуем крупную лужу. На переднем плане, да, тьма. Возможно неплохо бы показать, как свет не проходит во вроде открытое помещение.       - Хей! Мою-то зачем описывать? – она посмотрела с легкой укоризной.       - Твоя интересней.       - И что? Пока не на холсте – всякая клякса шедевр.       - Обиделась даже. – Я улыбнулся. – Но вариант красочного здания на сплошном сером фоне облаков, то есть мой вариант, чересчур прост.       - Рассказывай!       - Ладно, я решил сыграть контрастом. На стадии первых линий, глазами зрителя различим небоскреб, прорезающий в свою очередь штрихованные волны. С добавлением цвета, картина обретает смысл. Грозовое небо, словно беспокойное море волнуется безрадостными серыми тонами. Высотка, напротив, беззаботна и жизнерадостна. Ряды цветастой рекламы весят промеж голубых окон. Где-то расплываются цветы, сверкает на экране поломанная люстра, а где-то поет девушка в допустимо откровенном платье. Зритель видит каждую блесну и страз на ткани, пятна на потолке у мерцающей люстры и приковывающие постеры с актерами. Развлекательный центр сияет на фоне обыденного мрачного дня.       - Видишь. Нечего воровать.       - В ближайшее время обязательно сходим отдохнуть. – Указал я на вход. – Выберем аналогичную ужасную погоду. К слову о ней. Скоро ливень хлынет, а мы тут гуляем.       Она покачала головой.       - Давай к реке. Здесь неподалёку слышала протекает.       - Дальше, чем ты слышала.       Пока мы шли к месту назначения, с небес все же грянула ледяная вода. Забурлили канавы, окна потекли словно топленое масло, уже с зонтиками в руках промелькали сернистые копилки. Мы выбрались на городской водораздел. Крохотная дамба, больше напоминающая бобровую плотину, заработала полным ходом. Вода с стороны потока начала опускаться. Уровень здесь невысокий и дорогу редко затапливало. Поредел строй машин, их полностью заглушил шум насосов. Именно здесь Сирень, облокотившись на перила, угрюмо поникла головой.       - Ты не сказал о дамбе. Божечки, как громыхает!       - По-хорошему нам стоит укрыться под крышей. Простудишься, – казалось вполне резонно предложил я, но вдруг заметил, как брови и щечки её свесились. В душе сразу похолодало. – Ладно. Не позволишь?       Мы прижались к друг другу под одним зонтом. И вправду разрешила. Она откинула голову мне на плечо.       - Город – это грустно, грязно, безобразно.       - А чего бы хотела?       - Фэнтези, конечно. Самое сказочное, чувственное, местами может пугающее. А города и в жизни хватает. Повсюду. – На последнем слове из-под синих волос выглянула улыбка. – Твой черед.       - Хорошо. В темные осенние дни крутые берега мрачнеют. От мокрого песка и они сливаются в светло-коричневые с черными кляксами горки. По склону скачут в дрожи полиэтиленовые пакеты; лежат бутылки, до тех пор, пока не будут унесены бурным течением. Река превращается в неостановимую патоку кипящего какао. Волны бьются с соседями, как с соперниками в гонке; пенятся и шипят. Под пеленой усилившегося дождя – все было размыто. Будто мягкой кисточкой смешали границы земли и воды. Пейзаж буквально плавал в самом себе. С трудом различался горизонт. Синие тучи окутали верхушки деревьев, чьи молодые тонкие стволы, то ли уходили на дно, то ли скатывались с берегов. При этом всегда тусклым пятнышком летело нечто. Оно разбухло пузырями среди общего акварельного полотна.       Я тщательно протер очки – пролетала одноразовая маячка.       - Тоскливо обрисовал. Правдиво. – Она отвлеклась на прозвеневший телефон. – Экран от брызг промок… так не собираешься потом записать в блокнот? Выйдет неплохой арт.       - Лень, – вздохнул я.       Мы оба завели блокноты. Только мой простаивал не меньше недели, её же заполнялся ежедневно. Она приклеила на обложке любимый скетч с школьницей, стоящей перед зеркалом. Большая часть страниц почернело, а количество исписанных строк хватило бы на две дипломной работы. Личный рабочий дневник ходил с ней везде. У самого на подобное мотивации не хватало.       - А ты небось запишешь?       Сирень промолчала. Она все ещё смотрела на свой телефон, но затем резко засунула в карман.       - Слушай, вот как у тебя получается? В толк не возьму. Уйма возможностей; рисовать начал мальчишкой, завались времени, ноутбук – мелочь это, но все же он хорошенький. А говоришь, просто хобби. Говоришь лень…       Сирень опустила голову в сторону бушующего потока воды из трубы под ногами. Говорила она хрипло, подавленно, точно, как утром. Я все ещё старался не отпускать её из рук.       - Меня вот с работы уволили. Хочешь расскажу, почему?       Она скрыла лиловый кувшинчик капюшоном. Неподалёку от нас был сквер с одинокой беседкой, окаймленной жилыми многоэтажками. Туда, ещё дальше отдаляясь от университета, мы бродили вдоль четырехполосной трассы.       - Не первое замечание послужило очередному увольнению.       Продекларировала сухо. Она работала корректором, но часто будучи стажером ей поручали финальное оформление книг перед распечаткой. Дело требовало знания Вентуры, программы, чьим основам обучали у нас на факультете. Сегодня по утру злополучный жаворонок-клиент ворвался с претензиями к книге. Страницы обрезаны, не выровнены интервалы между текстом и рисунком.       - На беглый взгляд и не приметишь, – утверждала она, - но книга много значила для него. Бред. Клиент устроил разнос. Мне грозил выговор.       - Выговор?       - Ага, устное предупреждение, думала я.       Предвестили печальный исход проклятия заказчика; раздутые в его воображении убытки и наконец на её счету уже имелся один выговор.       - А все из-за рассеянности! Официанткой понабивала стаканы, нянькой прозябала не самую хорошую шалость ребенка; помощницей администратора – сбежала. Не могу! И теперь в типографии. Скучнейшие перечитывание непонятных документов. Часами сидела, исправляла опечатки в лексике, значение, которой не знаю; оформление, колонки, перекрестные линейки. Все перемешивалось. Порой отвлекусь на сущий пустяк, высветилась классная идея и нельзя о ней не подумать. Отсюда хромая, ленивая, растерянная. Безобразная. – Она зажала в кулаке дождевик и с отвращением отдернула. Я не мог видеть лица. Казалось Сирень нарочно шагала чуть впереди. – А я рисовать хочу! Курсы подыскиваю, до оплатить нечем – накопления сгорают в штрафах.       Начиная с самого лета, она пробыла во всех перечисленных местах. Несла подносы, сидела оператором и нянчилась. Ни одной студентке нашего института не доверили бы работать в настоящей типографии с реальными заказами. Как и мне. Никогда, признать честно, не подрабатывал.       - Как ты мало кто умеет. – Я попытался нагнать её. – Corel Ventura?       - Ну это по курсу, всего-то… когда ещё ходила на пары. – То ли шмыгнула, то ли усмехнулась. – Идти на типографию? Безобразно!       - Необязательно, если не хочешь. Ты ведь можешь рисовать в клубе, брать заказы по способностям. И… о взносах не беспокойся. – На последних словах, я поравнялся с ней, но по-прежнему не видел лица за спущенной чёлкой.       В ответ она покачала головой и протянула свой телефон. Сообщение от родителей. Текст цельный и короткий. Ей запретили посещать клуб. Сказали более не искать работы, пока та не закончила учебу.       - Раньше они меня поддерживали. Теперь им трудно. Дочка прогуливает пары, прикрываясь заработком, только чтобы было время порисовать. «Сначала насущное, хлеб и вода, а затем развлечения», говорили они. Тогда с полностью загруженным днем, разве смогу рисовать? Я на самом деле понимаю их, - смягчился её голос. – Вот бы сейчас зарабатывать на артах. Блин! Ужасные картины! Если бы занималась с детства, если бы дисциплину наработала. Я до сих пор рисую как новичок.       - Но талант? Им все равно? – выпалил я с твердой уверенностью.       Она замолкла.       - Прости, ты, наверное, не поймешь моих родителей.       На сердце словно упал увесистый камень, потянул своим весом за ткани и склонил мою голову. Я смотрел на её невпопад шагающие ножки, впервые не хотелось представлять, как снимались кроссовки. А кроссовки старые, с бело-синей расцветкой; вдоль подошвы прошивка. Я почувствовал себя паршиво, и совершенно не зная, каких слов подобрать, поставил неотложную цель увидеть её лицо. Вдруг, она остановилась, а затем рывком побежала вперед. Мы дошли до парка.       - Посмотри! – Она нырнула под беседку. – Время течет очень быстро: промокают кусты, размываются сигналы светофоров и брызгами трещит асфальт. Разноцветный ковер из опавших листьев под грязью и в лужах теряет красоту. Прижатые к почве листья не могут пошевелиться под тяжелой водой. И… какая печальная архитектура, да? Дощечки скоро развалятся, дырявые, исцарапанные. А над крышей возвышается ива. Сотнями волосинок она ощупывает пригвожденные доски, и практически полностью их прячет. – Сирень опустила голову. – Не хотел бы нарисовать такое?       Я стоял за спиной.       - Конечно.       - И я бы хотела. Много чего! Работать на творчестве, учиться, отсыпаться, заиметь самый широко-функциональный редактор, в конце концов приобрести одежду под стать сиреневым волосам. На деле же все так…       - Безобразно?       Я шагом приблизился к ней. Достаточно было вытянуть руку.       - Это хорошо, что ты молчишь. Ничего говорить не надо. Сама не дура… знаю. Пройдет.       Она обернулась ко мне лицом. Знали ли вы… есть два мгновения, когда в девушку трудно не влюбиться. Сирень плакала. Но глаза сверкали ясно, смешанным бело-черным шоколадом из-под лилового кувшинчика, с красными сосудами, настолько тонкими, настолько спокойными, как будто бы она привыкла к слезам. Я тихо обнял её; поправил воротник, чтобы носом она не впивалась в молнию. По всему телу наперекор погоде обдало жаром. Я чувствовал её отрывистое дыхание. Проступила старая забавная икота. Неужели, она так стремилась стать успешным художником, именно сейчас; неужели она думала об этом и днем, и ночью, чего бы не делала; её просто было не важно все остальное – только бы создать идеальный образ?       Над головой застукивал разбушевавшийся ливень. Она перестала плакать спустя полчаса или меньше, но рук не разнимала. Я решил, мы надолго застряли под сухим островком парка.       - А знаешь? Я частенько плачу. – Сирень подняла голову, взглянула из-под чёлки. – Так и думала, что под конец один черт разрыдаюсь. Ещё утром. Словно тошнило. Заказала кофейку – горький. Нужно было другое… - послышался приятный слуху смешок. – Мне совсем не хотелось плакать одной. Вот и вздумалось позвонить тебе. Согласишься или нет, гадала. Согласился. Ты не представляешь, как много это значило!       Каждое её слово, звонкое, отрывистое - пронизывало наверняка от прошедшего стресса. Я слушал их, глядя на взволнованное так близко стоящие лицо, и сглатывал желание расцеловать. С той летней переписки, когда она сказала о том, что ей не интересны парни, я понял причину. Однако сейчас была лучшая минута признаться в любви. Сделать хоть что-нибудь, кроме как наблюдать.       - О чем ты? Естественно я бы согласился, ведь…       - Ты дослушай! – Она с упреком дернула за воротник. – Я не отказываюсь от своих планов, и времени вряд ли будет, и даже гулять так не сможем, но… я хочу встречаться с тобой!       - Несправедливо. – Собственное уготовленное признание застряло в горле, мешая сказать хоть чего-нибудь толковое.       - Что несправедливо? Тьфу, ну так отвечай!       - Да, конечно, мы будем встречаться! Блин…       - Фу-ух! – выдохнув с облегчением, она уткнулась обратно мне в куртку, с необычной жадностью обхватив за спину. – Я тебе все ещё нравлюсь.       - Все ещё?       Мы молчали. Неизвестно сколько успело проехать автобусов, изменились ли облака хоть на толику. Я слушал дождь, опускался на её макушку, расслаблял веки, после чего снова целовал в разгоревшиеся, намазанные прозрачным блеском, губы. После длинной передышки, она попросила ещё раз, а затем обратно прижалась к груди.       - Верь, не верь, – начал я навеянный слабым чудным запахом морских духов, - помышлял нарисовать тебя.       - Хах, издеваешься? – Она отстранилась. – Не такую надеюсь. Одежда истасканная, лицо кислое, лентяйка, на отбеливание зубов идти надо.       Сирень наотрез запретила мне рисовать. Но дабы сохранил я свой разум не взболтанным её улыбками, то нарочно иногда злил. Совсем иногда. После той прогулки, как не парадоксально, мы стали видеться реже, по большей части, когда я подтягивал по учебе, экскурсировал по подаренному ей фотошопу, или просто между парами. Творческие моционы ушли в небытие. Скорее всего возможно в них просто пропала необходимость.       - Сирень? Я с трудом узнал с какого расчудесного острова ты приехала. Но почему в паспорте ты тоже Сирень? Теперь-то может расскажешь?       - Сперва женись. И я надеюсь ты давно перестал наводить обо мне справки.