Судьбы

      Ночь сегодня особенная. С виду как две капли воды похожая на предыдущую и на все те ночи, что видят седые стены парижских домов уже много веков подряд. Но иная. Накрывает город мягкой поступью. Окружает терпкой тьмой. Опьяняет тишиной. И весьма жестоко учит ценить то, что имеешь.       Алые росчерки бьют по глазам. Спину леденит металл. Слёзы душат. Феликс готов признать, что совершил ошибку. Или что сам был ошибкой… Но не поздно ли исправляться?

Все бы было иначе, когда бы,

Можно б было совсем не дышать…

      Здесь на крыше особенный мир – мир, где есть место лишь ему одному. А где-то там внизу, на нарядных набережных и строгих площадях, в уютных двориках и забытых богом переулках, кипит жизнь. Для одних сложная, для других простая. С горькими слезами и заливистым смехом. С тёплыми объятиями, трогательными встречами и выворачивающими на изнанку прощаниями. Настоящая жизнь, где каждый сам вправе выбирать свою дорогу. И решать, как провести эту ночь.       Где-то под раскидистыми кронами каштанов Маринетт пугливо жмётся к плечу Адриана и нервно теребит подол милого белого платьица. Глупышка набралась таки смелости и на одном дыхании выпалила признание, что почти год держалось тугим комом в горле. Вот только тот, кому эти тщательно отрепетированные слова предназначались, их так и не услышал. Обидно даже. Говорила Маринетт красиво. Искренне. Так, словно видит своего возлюбленного в последний раз, а если собьётся, то мир рухнет. Феликс хотел бы, чтобы и ему посвятили что-то хоть отдалённо похожее на отчаянное признание Дюпен-Чен.       Где-то среди густой зелени парка, сидя на одинокой скамейке, ёжится от прохладного ветра и сжимает в дрожащих ладонях тренировочный меч Кагами. И не сдвинется с места, пока руки не перестанут безотчётно трястись. Показывать слабость женщинам рода Цуруги запрещено. И сходить с пути запрещено. Феликс многое бы отдал за её строгую улыбку, посвящённую ему. И открыл бы для неё жизнь, которой она достойна.       Но достоин ли он? Кто он?       Он устал искать зацепки там, где их нет. Он устал продираться сквозь недетские тайны. Он хочет всему миру доказать, что нет в нём ни злобы, ни коварства. Он хочет кричать. Но молчит. Слёзы душат.

Только речи его горячи,

Только прочь сомнения, прочь,

Самый звонкий крик – тишина,

Самый яркий свет – ночь.

      Феликс закрывает глаза и слышит голос, что неустанно его преследует.       «Ты чудовище! Монстр! Ты – что угодно, но не мой сын».       Неистовый крик заглушает звуки окружающего мира, заставляя всем телом содрогаться от пугающе реалистичных воспоминаний. Словно отец не покоится с миром за богатой оградой на лондонском кладбище, а живой и здоровый сидит за противоположным концом длинного стола и плюётся ядовитыми ругательствами.       Феликс скрипит зубами, силясь пережить уже знакомую боль. Точно грудь вспороли и вырвали сердце голыми руками. Выкрутили, выжали кровь до последней капли. Безжалостно бросили наземь и растоптали грубыми подошвами. А оно живое. Бьётся.

Он озяб, его гонит луна,

Он во власти неведомых сил,

И теперь всего будет сполна,

Будь что будет, спаси – пронеси.

      Алые росчерки манят за собой. Новый виток боли в груди издевательски напоминает, что там под кожей и мышцами, за крепкими костями спрятано такое же хрупкое, как у всех людей, сердце. И оно отчаянно нуждается если не в любви, то хотя бы в понимании.       Феликс жадно хватает воздух и складывает пальцы для последнего щелчка, пока он окончательно не растворился в фиолетовой пелене. Алые росчерки гаснут, возвращая миру привычные краски. Слёзы душат.

Ты не знаешь, как сходят с ума,

Как вода разольется точь-в-точь,

Самый звонкий крик – тишина,

Самый яркий свет – ...