Судьбы

      Длинные тонкие музыкальные пальцы постукивают по корпусу гитары. Просто так, без цели и ритма, в какой-то нелепой попытке успокоить растущую в душе тревогу. Постукивают, пощёлкивают, а струн касаться не хотят – упрямятся, живут своей жизнью. И аккорды никак не зажимают. Дни, недели, месяцы подряд эти пальцы рождали одну единственную мелодию. Теперь её могут услышать разве что бездушные стены каюты. Или беспокойные воды Сены. Хочется всё бросить.       Тёплое весеннее солнце всполошило природу не на шутку. С крыш и козырьков срываются со звоном хрустальные капли. Тротуары захвачены в плен ожившими ручьями. Деревья, пока ещё обнажённые и мрачные, гудят над головами. И отовсюду льётся мелодия. Чистая, живая, искренняя. Мелодия весны, знаменующая пробуждение всего мира от зачарованного зимнего сна. И лишь в душе у Луки всё с точностью до наоборот. И вроде надо радоваться, а не выходит...       Кровь, ещё недавно бурлящая в венах, превратилась в лёд. И сердце в груди застыло. И кажется, одно неловкое движение, одна неосторожно брошенная фраза, один короткий взгляд на его музу, и оно расколется на ледяные кристаллы, рассыпется снежинками, а обратно уже не соберётся.       Ему больше нельзя смотреть на Маринетт. Никак – ни открыто, ни украдкой. Ему нужно отпустить, перетерпеть, переболеть, переждать, когда боль уляжется. Но он знает, что ждать придётся целую вечность. И осознанно несёт ей в ладонях своё хрупкое сердце – свою хрупкую жизнь.       Лука знает, что правильнее забыть, но отчаянно хочет помнить. И прокручивает как киноленту в голове одни и те же события. Любуется, прежде чем отдаться во власть сна, милой улыбкой и нежным румянцем – он знает их наизусть, как строки любимых песен. Стискивает в руках подушку и глухо стонет куда-то в пустоту оттого, что не может больше вживую прикоснуться к хрупким плечам, не может провести ладонью по мягким волосам, не может согреть своим дыханием замёрзшие пальчики. И коснуться робко краснеющей щеки губами тоже не может. И не сможет уже никогда.       Ему бы вычеркнуть из памяти все болезненные моменты его первого в жизни обидно короткого, но яркого как вспышка романа. Выбросить бы из головы всё, что не срослось и не сложилось. Шагнуть бы в новую эпоху, как это сделала Маринетт. Но Лука не может. Не хочет. И вспоминает-вспоминает-вспоминает... Каждую ночь, каждый миг. Истязает себя, но прекратить даже не пытается. Потому что лишь бережно сохраняя каждую их совместно проведённую минуту в памяти, он чувствует себя живым.

Но я понимаю, что всё тебе это

Давно надоело и больше чем жить.

Что нет пустоты, есть отсутствие веры,

Что нет нелюбви, есть присутствие лжи.

      Он прощает ей всё: недосказанность, обиды и страшные тайны. Он прощает ей даже зияющую пустоту, что осталась после её ухода. И вот парадокс – чем глубже эта пропасть, тем крепче нити, что связывают его с ней, тем сильнее хочется прижать её к груди, тем громче он кричит о своей любви. Но никому не дано услышать его пронзительный голос.

И что из того, что разорваны связи?

И что из того, что молчат провода?

И что из того, что все песни похожи

Одна на другую, а та – на тебя?

В моей преисподней как будто бы людно,

Но поздно сшивать уже рану край в край,

И я разделяю все случаи жизни

На что было до и после тебя.

      Кто-то скажет: «Забудь и иди дальше». Кто-то скажет: «Борись за её чувства». Кто-то скользнёт равнодушным взглядом. Но бороться уже не за что, а забывать страшно. И вот Лука снова хватается за гитару как за спасательный круг, провожает клонящееся к горизонту солнце и понимает, что даже если бы у него был шанс прожить жизнь заново, он не изменил бы в ней ни единой ноты.

Великому сердцу всегда даётся великая любовь...

      Но никто не обещает, что она окажется взаимной и сделает тебя счастливым...