Ночь перед Рождеством

На войне не бывает весело. Разве что самым больным, окумаренным запахом крови и гниения, поверившим в свою непоколебимую избранность, молящимся на черепа и смерть или на свою обещанную победу. Хайнц не из таких — теперь, должно быть, не из таких — и для него не существует удачных дней. Есть лишь плохие и менее плохие, когда по ночам кричится чуть тише, а воспоминания становятся глуше. И самый тяжкий из дней, разумеется, Сочельник. Он наступал уже трижды с начала войны и всякий раз после него становится хуже. В Нахтабвере его празднуют тихо и только те, кто еще недостаточно избит и измолот, кто еще может смотреть на звезды и видеть там лишь на две части летящие самолеты. И на самую малую часть те самые звезды, которым можно загадывать желания. У них и желания все еще есть, теплятся, грея где-то под ребрами, пока у Хайнца в груди лишь тлеющая неискупленная вина. Горячий безвкусный чай с доброй долей спирта в качестве аперитива. С поволокой надежды долгие взгляды и немая поддержка, «может быть, нам все это удастся» и измятая открытка в руках Бланш. Что-то, немного роднящее и робко напоминающее, что все они люди и каждый по отдельности человек, каждый из них был еще до войны и помнит, как праздники были обыденны. Как радость была привычна. Как когда-то было легко. И только Хайнцу постоянно чудится, что не было его до войны, что он с рождения солдат и орудие, вопрос только — в чьих руках. Поэтому на этот раз, когда мигающие белые лампы на потолке начинают напоминать о мерцании гирлянд, он встает и уходит. Теряется средь коридоров и комнат, желая остаться один на один с собой и еще больше желая наткнуться на ту, кого так же, как и его, без войны не было. И находит — в радио-рубке, где скрипят приборы и что-то вечно шипит, заглушая все больные привычные мысли. Он знает, отчего приходит сюда. Чтобы дать шуму заткнуть, заслонить собой нездоровый загнанный разум и дать время на отдых. Знает он и то, почему здесь буквально обитает Хэдэн. Знает, что этот же шум прекрасно наполняет мнимым сознанием пустую, отравленную птомиазмом дурную голову. Белый шум разбавляет, прореживает густую черную слизь. Он входит и замирает у двери, едва замок еле слышно щелкает. Нет на искусанных губах привычной нервной улыбки, нет пугающих искр в широко раскрытых глазах, не расставлены тощие ноги и руки не обхватывают вальяжно спинку стула. Хэдэн сидит, ссутулившись донельзя, словно стремясь уроборосом поглотить себя и исчезнуть, только взгляд, всегда нечитаемый и пугающе пристальный, напоминает, как отчаянно это чудовище хочет жить. Хайнц боится, бессознательно, молча, боится того, что Хэдэн точно так же не помнит рождественских песен и запаха наряженной ели. Боится их схожести и очевидной разницы, но все равно приходит и молча смотрит на жиденький хвост черных волос, он мог бы казаться забавным — если бы не принадлежал Хэдэн. Он видит, насколько велики ей штаны униформы и как свисают рукава куртки, и признается. Признается на низших слоях сознания, что Хэдэн, по сути, все еще глупый, помешанный на мести ребенок. Радио рычит, кряхтит и словно готовится издать последний хрип. А они, по рукам и ногам с Тотенхматом повязанные, неживыми сердцами с ним повенчанные, молчат до того, как часы бьют полночь. Запертые от всего мира и Хайнц понимает, что наступление Рождества — лишь новый отрезок таймера, что отсчитывает время до их общей смерти. Хэдэн можно бояться, можно с нее раздражаться и ненавидеть всю, от подошв тяжелых сапог до вечно вытаращенных глаз, а можно взглянуть — лишь однажды — вот так в бледное измученное лицо и увидеть в ней человека. Отголосок точно такого же человека, как все те, за дверью, далекие и до сих пор чужие. Хайнц медленно идет к столу, отодвигает стул и садится напротив нее, все еще не произнося ни слова. Они сидят, безотрывно глядя друг на друга, пока не растворяются в белом шуме радио. Опустошающем. Наполняющем. На войне не бывает весело.