друзья?

      Ты была той, что я хотел рисовать ночами напролёт.             А ты не любишь никого, кроме вечной суеты вокруг умерших людей. Хотя суета — не живое существо, а трупы тем более. — Уэнсдей! — Подходить к тебе стало моей привычкой, долгом и потребностью. Не знаю, может, потому что даже в школе для фриков ты — странная.       Ты молча оборачиваешься и щуришь глаза, будто есть во мне что-то, что может навредить тебе. Глупость. Однако, вполне оправданная.                   Но знаешь в чём заключается самый сахар? Я позвал тебя просто потому, что мне хотелось назвать твоё имя; попробовать этот вкус лакрицы на языке и увидеть твой взгляд, из-за которого мне хочется выпить яду.       А ты отчего-то улыбаешься и протягиваешь свою мертвенно-бледную ладонь. — Мир. — Это не вопрос, не просьба и не извинение, а я протягиваю руку, будто не было первого полугодия. — Должен сказать, что… — запинаюсь, какая глупость. Отчего я вообще стою здесь, почему рядом с Уэнсдей Аддамс, зачем я вообще пожимаю её руку? Нелепо. Я выгляжу нелепо и это ещё хуже, чем смерть или подозрение со стороны вас, моя зловещая красавица.             Ты не говоришь ничего, как я в тот раз, когда хотел услышать от тебя приглашение на бал. Смешно, что я оказался в этакой ситуации.       Но я хочу это сказать, поэтому достаю из кармана листок, на которым мелким, но разборчивым почерком написано: «Я люблю среды. Да, пожалуй, нужно начать с этого. Ты очень странная, страшная, как бы многие сказали, упёртая, тщеславная, с огромным самомнением. Но ты не лицемерка, не лгунья и не бросаешь друзей. Не знаю, подхожу ли я на роль твоего друга, на вряд ли — мы слишком разные. Хотя, вы с Инид хорошо ладите. Странно, почему же я тогда не могу быть твоим другом? В любом случае спасибо. Я не знаю за что, просто я чувствую, что должен это сказать».                   И вот я стою, с этим помятым листком, а ты находишься в полуметре от меня. — … хочу быть твоим другом, — листок сам собой сворачивается в помятый, истерзанный до дыр квадратик. Ты смотришь на меня, и я вдруг осознаю, что мы всё ещё держимся за руки. У тебя рука такая холодная и маленькая.       Глаза круглые и большие, чёрные, убивающе прекрасные. — Хорошо, — отчеканила ты.             И ты отпускаешь мою руку, растворяясь в толпе, а я ещё долго смотрю на твою фигурку. — Хорошо, — повторяю я.