Агония Таркина

Бывали дни, когда Кормал был уверен, что галактика имеет на него зуб. В некоторые дни, как сегодня. Особенно сегодня. На самом деле, учитывая, как далеко зашел его день, Кормалу, вероятно, следовало бы следить за пианино, падающими с неба по дороге домой, чтобы раздавить его. Хотя, если подумать, может, и нет. Может быть, вместо этого ему следует встать в тени приближающейся массы, широко раскинув руки в знак спокойного принятия, с мирной улыбкой на лице. Смерть от фортепиано была предпочтительнее, чем смерть от других, более распространенных способов, таких как, скажем, удушение. Кормал вздрогнул. Все началось с того, что Кормал подрабатывал статистом в Имперской опере. Он нуждался в кредитах, благодаря своей грязной квартире с протекающими трубами и скрипуче тонкими стенами, снова повышенной арендной платой и, кроме того, Кормал всегда считал себя немного актером. В подростковом возрасте он мечтал выступать в школьных спектаклях, выступая в центре внимания под яркими софитами, но, к сожалению, один уродливый, непреодолимый факт перевесил мечты Кормала: Кормал ужасно боялся сцены. Во время первой в его жизни роли оратора он шагнул вперед, храбро открыл рот и тут же упал в обморок на месте. Кормал до сих пор помнил эту фразу, избитую пословицу о том, что дурак и его корабль скоро расстаются, неизгладимо выжженную в его мозгу раскаленным докрасна унижением. Просыпаться на грязном полу сцены было неприятно; слышать бормотание толпы было неудобно; яростно пытался вспомнить его реплику — дураки? дураки и что? дураки и ещё кто — это было невыносимо. Режиссер, опустошенный театральный педагог, возомнивший себя непонятым гением, не был счастлив. Следующие тридцать минут Кормал провел под сильным впечатлением от того, что шоу должно продолжаться, несмотря на потерю сознания, кровопролитие или другие неотложные медицинские услуги. Навсегда отодвинутый впоследствии на задний план, Кормал играл кустарников, ТАЙ-файтеров и танцора №4, а в одном примечательном случае — половину раздвижной двери, и все это время застенчиво воображая себя главным героем. Однако по мере того, как шли годы, школа закончилась, и началась взрослая жизнь, Кормалу пришлось переключить свое внимание с ослепительных мечтаний на конкретные реальности, такие забавные истины, такие как то, что аренда квартиры размером со шкаф на Корусканте стоила руки, ноги и нескольких дополнительных пальцев, и все это в то время, когда тебе все еще приходилось раскошелиться на другие досадные расходы, такие, как еда. После того, как на коммуникаторе Кормала радостно вспыхнуло ярко-красное сообщение о новых ставках арендной платы, Кормалу пришлось столкнуться с мрачной правдой: ему нужен был другой источник дохода. Он подключил свои учетные данные к сайту по трудоустройству, чтобы найти подходящую для него работу, и это быстро не дало никаких результатов со скоростью, которая была просто оскорбительной. На странице даже не высветился символ загрузки. И поэтому ему пришлось выполнять более общие задания — техническое обслуживание санитарных дроидов: нет, Кормал имел дело с достаточным количеством дерьма, спасибо — чистильщик клеток на выставке банты: нет, см. Выше — сборщик в институте исследований фекалий: Кормал с содроганием выключил свой датапад. В конце концов, только одна работа не содержала фекалий (во всяком случае, с физической точки зрения), та, которую Кормал подсмотрел в самом низу списков. Императорской оперной труппе нужны были статисты, чтобы заполнить сцены для своей новой оперы «Банта и Гунган».После прочтения бюллетеня, в Кормале вспыхнуло что-то близкое к возбуждению. Он думал, что сцена была закрыта для него навсегда, но здесь была открытая задняя дверь. Открытая, оплаченная дверь. Протягивая руку, чтобы большим пальцем нажать кнопку применить во всем своем неоново-желтом великолепии, Кормал колебался полсекунды, думая о вопиющей имперской пропаганде, продвигаемой оперой и частым посещением Палпатина… а затем его огни погасли. Чертов счет за электроэнергию. При этом кнопка была нажата без лишних раздумий. Он был бы статистом, недостойным внимания ни с политической, ни с моральной точки зрения. По крайней мере, так он думал. Так он глупо, глупо думал. Поначалу все шло хорошо. Он получил эту работу и сразу же был назначен Конец банты #3, политичный способ сказать, что он был задницей банты. Но все сомнения по поводу того, что он задница банты, были начисто сметены его первой зарплатой. Опера, по-видимому, имела кредиты, которые нужно было сжечь, вероятно, из-за внимания Палпатина и частого присутствия смехотворно богатых бизнесменов, пытающихся приобрести видимость снобизма старых денег. Видя, как его аккаунт меняется с красного на зеленый, Кормал испытал кайф, не сравнимый ни с одним спайсом, который он когда-либо пробовал. Может быть, Империя была не так уж плоха. По мере того, как проходили недели, и его счет пополнялся, он все больше и больше убеждался, что принял правильное решение. Если отбросить сомнительную этику пропаганды, Кормал впервые за два года вовремя платил арендную плату. Принципы были для тех, кто мог себе их позволить. Затем Имперская опера решила (было приказано) поставить специальную постановку «Агония Таркина», скорбной оперы о последних днях уважаемого (или не очень уважаемого — потеря Звезды Смерти сильно ущемила карманы вышеупомянутых бизнесменов) адмирала, в качестве мемориала за его позднюю кончину. Услышав эту новость, Кормал и глазом не моргнул. В конце концов, его труппа называлась «Имперская оперная труппа», а не «Бригада морали и правосудия». Пока Кормал получал свою зарплату, он не жаловался. Блаженная, хотя и умышленно слепая моральная философия, которая хорошо служила ему до тех пор, пока он не подошел к объявлению о кастинге, только чтобы застыть на месте от ужасных, ужасных слов, стоящих перед ним. Это не могло быть правдой. Конечно, даже Императорская оперная труппа не посмела бы— — Поздравляю, Кормал! — защебетала Яри, девушка в пальто, розовая лекку подпрыгивала, когда она скакала по коридору. — Твоя первая главная роль, да? Кормал попытался выразить благодарность за ее добрые пожелания (тем более, что Яри была милой), но смог только пробормотать что-то вроде — спасибо, ценю, — в то время, как он тупо смотрел на сообщение. Кормал Сесси — Дарт Вейдер Он не знал, что Дарт Вейдер был персонажем оперы. Следовало догадаться — Вейдер сопровождал Таркина в его последние дни, и последний день жизни Таркина был сюжетом — но Вейдер? Вейдер поёт? Кормал попытался представить это, но мысленный образ категорически отказывался рождаться или даже зарождаться. Дарт Вейдер точно никого не вдохновил на то, чтобы разразиться песней. Может быть, в молитвенные гимны последнего обряда. Шок прошел, и мозг вернулся к жизни, Кормал вспомнил, что он статист, не обученный классическому пению. Более тщательное изучение публикации выявило утешительные новости о том, что Вейдер был не поющей, не говорящей ролью. Что ж, в этом был смысл. (И это было огромным облегчением — не было риска повторить ужасную глупость и корабельную неразбериху.) Из того, что Кормал наблюдал за Вейдером во время обязательных имперских трансляций, человек (? существо?), казалось, он преуспел в том, чтобы угрожающе стоять рядом. О Вейдере вообще было известно очень мало; он появился на свет в начале Империи двадцать с лишним лет назад и до сих пор не вышел из нее, несмотря на бесчисленные попытки мятежных террористов, жаждущих власти имперцев и откровенных тупиц. Кормал все еще помнил своих дерзких, склонных к спорту одноклассников, которые были уверены, что смогут победить Вейдера в рукопашном бою. Идиоты. Кормал перевел дыхание. Он мог справиться с этим. Он мог угрожающе стоять рядом. Учитывая, что большая часть оперы состояла из хоров, залитых розовым светом, поющих Таркину о его великом предвидении и лидерстве, Кормалу, вероятно, не пришлось бы двигаться ни на миллиметр, в отличие от костюма банты, где волосатый хвост бил его по лицу каждый раз, когда он делал хотя бы вдох. Приободрившись при этой мысли, Кормал сунул руки в карманы и пошел прочь, думая о завтрашнем дне выплаты жалованья.

***

— Ты уверена, что это еще не все? Кормал знал, что в его голосе звучало отчаяние. Но в настоящее время он был потным, зудящим и отягощенным тем, что, по ощущениям, составляло около 30 фунтов ткани, и, судя по кучам рядом с ним на полу, собирался отягощаться еще на 30 фунтов. Булавки во рту, цоканье, Марл, художник по костюмам, покачала головой. — Когда я услышала, что они решили привлечь Вейдера к этому… Клянусь! Думала, они все сошли с ума. Вейдер, из всех имперцев. Его наряд просто смешон. Нелепо! Мне пришлось неделю изучать правительственные передачи. Ты знаешь, сколько карманов у этого костюма? Даже не начинай рассказывать мне о ткани, это явно промышленная сила, но, да помогут мне боги, если я где-нибудь найду что-нибудь похожее на нее. Это стеганая броня! Стёганная! Не помогает и то, что наш дорогой диктатор, — Кормал поморщился, когда булавка вонзилась ему в кожу, что случалось всякий раз, когда режиссер вступал в разговор, — настаивает на исторической точности во всем! Историческая точность, черт возьми. Этот человек просто беспокоится о том, что Вейдер придет и будет недоволен его изображением. — Гм, — начал Кормал, не подумав о том, что Вейдер посещает оперу, и почувствовав слабость в коленях при этой мысли. — О, не волнуйся, дорогой, я еще никогда не видела, чтобы Вейдер посещал оперу, а я работаю здесь уже пятьдесят лет. — Задумчиво, с заглушенным булавками ртом, — Палпатин — вот о ком тебе действительно нужно беспокоиться. О, здорово. Как будто Палпатин был чем-то лучше. Вейдер, по крайней мере, был прямолинеен, хищник, который вцепился в горло (буквально). У Кормала сложилось впечатление, что Палпатину нравилось играть со своей едой. Он мог только надеяться, что отношения Палпатина и Вейдера были достаточно случайными, чтобы Палпатину было наплевать на образ Вейдера на сцене. Кормал нахмурился. С его везением эти двое, вероятно, были похожи на отца и сына. Вейдер действительно казался кем-то, кого мог создать только Палпатин. — Почему я, — подумал Кормал, а затем вздрогнул, потому что случайно пробормотал это вслух. — Из-за твоего роста, милый, — успокаивающе ответила Марл. — Никто другой не был достаточно высоким. — Она отступила назад, оглядывая его с головы до ног. — Сейчас это далеко от исторической точности, но при свете прожекторов это будет выглядеть достаточно близко. — Так-то лучше, — в комнату вбежала Яри, в руках у неё были планшеты с данными. — Я получила новости с самого верха. Палпатин будет присутствовать на премьере со всеми шишками, чтобы почтить память Таркина. Все, кто связан со Звездой Смерти, должны присутствовать. Имперские губернаторы, моффы. В основном все его инвесторы, которым пришлось попрощаться со своими кредитами, когда она взорвалась. — Со смешком, — держу пари, они этому рады. — Планшеты с данными с грохотом упали, когда она лениво рухнула на диван напротив Кормала, который мгновенно напрягся от ее близости и отчаянно надеялся, что он не расцвел ярко-красным. — Вейдер тоже будет там. Кормал, уже изо всех сил пытающийся вести себя естественно перед Яри (как он обычно держал руки? Подождите, а что он обычно делал со своим лицом…), застыл в позе, напоминающей мочащегося снитмуза. — Итак, для чего нужны пуговицы на груди? — Спросила Яри непринужденно, жизнерадостно, не заботясь о том, что мозг Кормала остановился, в то время как его сердце колотилось со скоростью звукового удара. — Ширайя, если б я знала, — вздохнула Марл. — Половина дизайна этого костюма не имеет смысла. Это кажется менее чем удобным. — Она посмотрела на Кормала. — Будь осторожен, не споткнись. — Да, у меня не складывается ощущение, что Вейдер из тех, кто смеется над собой, — добавила Яри, задумчиво жуя жвачку. — Что ты думаешь об этом, Кормал? — Я… — Кормалу удалось вырваться, разум разрывался между близостью Яри и призраком выступления в роли печально известного лидера-убийцы перед печально известным лидером-убийцей, не будучи убитым упомянутым печально известным лидером-убийцей. — Ты, должно быть, нервничаешь, да, — Яри похлопала его жестом, от которого измельченный мозг Кормала растаял в восхитительно горячем воздухе (сбивающее с толку ощущение, когда его желудок превратился в лужу жирных нервов). — Ты планируешь искать информацию о нем для этой роли? Кормал не планировал даже мельком взглянуть на заголовок, но, чувствуя, как желудок переворачивается, как голоцикл, он внезапно почувствовал уверенность, что должен это сделать. Рисковать своей шеей было мощной музой. — …Да. — Хорошая мысль! Это то, что делают все великие люди! — Яри защебетала с ухмылкой. — Почему бы нам не подключить датапад прямо сейчас? — добродушно сказала Марл, дергая зловещую коробку с булавками, которая предвещала еще много уколов в ближайшем будущем. — Таким образом, тебе будет, чем заняться. — Э-э, звучит неплохо. — Кормал расправил плечи. Он хотел быть актером, и Яри сказала, что это то, что делали великие актёры. Так что это то, что он должен делать. Насколько все может быть плохо?

***

Кормал никогда по-настоящему не ценил фразу о том, что твое сердце прыгает тебе в рот, до сих пор. Одновременная смесь страха и тошноты, прокатившаяся по нему, заставила его почувствовать, как его сердце прыгнуло в рот, а затем начало подпрыгивать. — Ух ты, — выдохнула Яри. — Он делает еще одно сальто назад. Как будто он мог услышать ее, зернистый Вейдер на голопроекторе подпрыгнул на невозможную для человека высоту, а затем с грохотом рухнул вниз, как кувалда, точно попав в цель. Ударяя и разбивая. Разбивается вдребезги в мелкую пыль. — Как развевается его плащ? В космосе нет ветра, — пробормотала Марл, зависнув над (другой) коробкой из чернильно-черной ткани, в замешательстве наблюдая за голо-Вейдером. Кормала это не смутило. За последний час, просматривая головид за головидом, на которых Вейдер бесцеремонно уничтожал противников, флоты и целые армии, у него возникло ощущение, что Вейдер и слова «физически невозможно» не относятся к одному и тому же предложению. Огромное количество леденящих кровь рискованных подвигов, совершенных темной фигурой… Если бы Вейдер был кем-то другим, Кормал подумал бы, что этот человек отправился на самоубийственную миссию. — Боже, Кормал, тебе придется очень быстро привести себя в форму, — удивленно фыркнула Яри. — А что, если режиссер захочет, чтобы ты это сделал? Учитывая, что Кормал в настоящее время едва мог двигать руками из-за огромного количества костюмов на нем, режиссер мог бы с таким же успехом пожелать галактического мира и покончить с бедностью в придачу. — Его костюм должен был значительно утяжелить его, — размышляла Марл. Невероятно, что он достаточно силен, чтобы справиться… — голо-Вейдер в одиночку повалил инопланетянина ростом восемь футов, а затем перерезал ему горло. — Все это. Взглянув на Кормала, Марл снова цокнула языком. — Ты выглядишь, как отогретая смерть, дорогой. Ну что ж— — Я же сказала тебе не волноваться. Все, что Вейдер делал на Звезде Смерти, это стоял рядом. По крайней мере, согласно сценарию, который нам дал ИСБ. И это все, что имеет значение. Подождите, нам дали сценарий? — Кормал пискнул. — По ИСБ? — Нам дают каждый сценарий после проверки ИСБ, — съязвила Марл. — Мы Имперская оперная труппа, мы должны быть уверены, что представляем Империю честно, как они это называют. — С тяжелым взглядом поверх ее очков: — Есть проблемы с этим? — Нет, конечно, нет, — поспешно сказал Кормал. — Просто… не знал. — он должен был догадаться. Без сомнения, ИСБ также будет следить за тем, чтобы выступление было полным энтузиазма, точным, уместным и, вероятно, целым другим списком прилагательных прямо из урока патриотизма в начальной школе. Хорошо, что ИСБ была известна своей рассудительностью. Совсем не чувствительна к волосяному спусковому крючку. — Это действительно хорошая возможность для тебя, Кормал, — сказала Яри. — Просто подумай обо всех, кто будет наблюдать за тобой! Кроме того, стоять очень легко. Особенно в роли Вейдера. — Снова перекатывая жвачку, она пожала плечами. — Он просто стоит, как отец. Это было правдой. Несмотря на всю острую, как бритва, свирепость Вейдера, он дейсвительно стоял как отец, засунув большие пальцы за пояс или скрестив руки на груди. Единственное, чего не хватало, так это сурового разочарованного выражения лица. Или, может быть, это был просто отец Кормала. — Просто сделай самую драматичную вещь, какую только возможно, и ты будешь в золоте, — мудро сказала Яри. — В конце концов, — она вскочила, и Кормал сразу же соскучился по ее теплоте, — шоу должно продолжаться! — Она подмигнула и, развернувшись, вышла. Несмотря на оптимистичное прощание Яри (и внимание), страдание охватило Кормала, ее слова только напомнили ему о нападках, которые он получил от своего учителя театра после того, как забыл об отношениях дураков со своими кораблями. Шоу должно продолжаться. Слова, которые, очевидно, будут преследовать Кормала вечно. После паузы Кормал вздернул подбородок. Яри была права. Ему бросили эту роль со всеми ее блестящими возможностями, и он не должен был упускать ее. Он мог бы это сделать. Он мог бы.

***

По крайней мере, так он думал, пока несколько недель спустя, стоя за кулисами, сцена перед ним не залилась розовым светом. Его сейчас стошнит. Он был близок к обмороку. Его должно было стошнить во время обморока. Не помогло и то, что окончательный вариант костюма обладал всей воздушностью гроба и соответствующим весом. После того, как шлем встал на место, Кормал почувствовал себя так, словно его заперли в могиле. (И был очень смущен тем, что Вейдер решил так жить, но Кормал почувствовал, что разум Вейдера обладает приятным теплом чаши, полной снующих пауков). В какой-то момент Марл забеспокоилась о его способности двигаться, но режиссер решил проблему, просто отметив одну точку на сцене крестиком и приказав Кормалу не сходить с нее. Это должно было принести облегчение, но вместо этого странное чувство обиды поднялось в Кормале, напомнив о его днях в качестве нежелательного актера, демонстративно скрытого на заднем плане. Хотя, честно говоря, он играл Вейдера. Ты не стал более нежеланным, чем он. Ладно, пора идти, — прошипел рабочий сцены. — Мы собираемся вывезти тебя на сцену. Не двигайся. Не беспокойся. Кормала мог преследовать бешеный вампа, и он не смог бы сдвинуться ни на дюйм. Из-за тяжести скафандра и плохой вентиляции он едва мог дышать. Он сжал челюсть, когда резкий розовый свет (почему они выбрали розовый для Таркина, Кормал никогда не поймет) потускнел, и рабочие сцены (несколько, судя по хору проклятий, наполнявших его уши) вытолкнули его на сцену. Услышав, как они убегают, Кормал стиснул зубы, когда сцена мгновенно снова залилась светом, скорбные хоры в белом ревели фигурам на сцене, среди которых были различные имперские фигуры. Пока они пели о мужестве и чистоте Таркина, Кормал заглянул в прорези для глаз маски, чтобы точно определить ложу в центре оперного зала, где в настоящее время находился сам Император вместе с другими важными гостями. Он не мог заметить Вейдера, но опять же, Вейдер сливался с темнотой, как будто его вырезали из нее Именно тогда Кормал икнул. Это не проблема. У него не было подходящего микрофона. Ему пришлось бы кричать во всю глотку, чтобы зрители его услышали. Проблема заключалась в том, что последовало за икотой: головокружение. О, нет. О, нет, нет, нет, нет, нет. У Кормала было мало воспоминаний о том времени, когда он подростком упал в обморок на сцене, намеренно и тщательно вычеркнутые из его памяти. Не та тема, на которой он предпочитал останавливаться. Однако воспоминание с каждым мгновением становилось все более реальным, поскольку Кормал, горячий и липкий от скафандра, с ужасом осознал, что головокружение предвещает ухудшение самочувствия на горизонте. Ему было трудно дышать, жар сценических огней был подобен раскаленным углям в раскаленной печи костюма, в который его втиснули. Мофф Таркин пел свой ответ припеву, в то время, как другие Моффы на сцене гармонировали, что-то о его разумном предвидении Звезды Смерти, являющимся заслугой императорской крови, но он начал звучать далеким и жестяным, когда мир закружился вокруг Кормала, жар костюма догонял его. И кроме того… что-то в том, чтобы смотреть на эту коробку, зная, кто смотрит в ответ, вернуло страх Кормала перед сценой к жизни, вызвав волну электрического ужаса. Вейдер наблюдал за ним, Кормал был уверен в этом. Более того — изучал его. Отмечал его. От этой мысли нарастающий страх Кормала превратился в приливную волну, готовую обрушиться и смыться. Баабах

***

Имперский оперный театр Имперского центра, до краев заполненный высокопоставленными лицами, инвесторами, Моффами и важными персонами всех мыслимых мастей, ахнул, когда Вейдер на сцене рухнул, как упавшее дерево, прямо на ноги Таркину. То, что было идеальной картиной имперской мощи, превратилось в хаос, поскольку Таркин пытался продолжать неуверенно петь, в то время как другие моффы отчаянно разбегались. Вейдер, неприступный в глазах Империи, упал в обморок во время коронной арии Таркина о его Звезде Смерти, украв сцену движением, достойным самой опытной дивы. Тихо гудели разговоры, когда существа говорили приглушенным шепотом о неожиданном повороте, который приняла опера, удивление витало в воздухе. Примерно на середине третьей дрожащей ноты Таркина Кормал пришел в себя. На десятую долю секунды он был сбит с толку. Почему реинкарнация Уилхаффа Таркина нависла над ним и фальшиво поет? Если уж на то пошло, что это был за шум шепота в за— Черт. Кормал был мертв. О-о-о, он был таким мертвым. Такой очень, очень мертвый. Среди паники, охватившей его, разум Кормала отключился от своих основных настроек, вернув его прямо к тому моменту, когда он в последний раз обнаружил, что упал на сцене; как его разум стал белым-белым под софитами, когда он был подростком, когда он отчаянно пытался вспомнить свою реплику о дураках и кораблях, слова он не помнил и теперь никогда не забудет; его учитель отчитывал его перед актерами, в то время как Кормал смотрел в землю со слезами на глазах; страх, сгущающийся в животе годы спустя, когда он читал объявление о кастинге с резким черным именем рядом с его; Марл тычет в него булавками, гордо говоря об Империи; Яри со смехом пожимает плечами по поводу драматизма Вейдера. По мере того как воспоминания проносились все быстрее и быстрее, они превратились во всепоглощающий водоворот его учителя и Яри в головокружительном ритме шоу должно продолжаться, просто делай самую драматичную вещь, какую только возможно, шоу должно продолжаться , просто делай самую драматичную вещь, какую только возможно, шоу должно продолжаться, просто делай самую драматичную вещь, какую только возможно, — пока, наконец, они не остановились на одном блестящем предложении. Кормал собрал все свои силы и поднял руку.

***

Аудитория погрузилась в полную тишину, когда Вейдер, распластанный на сцене, поднял руку на Таркина, который все еще упрямо пел о Звезде Смерти. Все ждали, затаив дыхание; никто не знал, чего ожидать. Драматично, указывая прямо на Таркина, Вейдер проревел: — ДУРАК И ЕГО КОРАБЛЬ СКОРО РАССТАНУТСЯ. Из зала послышались вздохи. Рты отвисли от смелости оперы обратиться к самой мрачной части наследия Таркина, терзающей умы всех, а именно к тому, что, несмотря на всю его мудрую чистоту и сильное лидерство, Таркин в конце концов не добился успеха. Факт, который стоил довольно многим недовольным зрителям немалых денег после того, как они вложили деньги в «Звезду Смерти» в качестве последнего горячего актива — то, на что они знали лучше, чем жаловаться публично. До сих пор. После ошеломленного ритма аудитория разразилась аплодисментами, которые становились все громче по мере того, как к ним присоединялось все больше и больше участников. Воздух наполнился криками, топотом ног, эхом отозвалось несколько пронзительных свистков. Один особенно неотесанный участник крикнул: — Ты скажешь ублюдку, Вейдер! — Когда Таркин на сцене уставился на Вейдера с явным оскорблением на лице. Крики восторга раздались по всему театру от блестящего поворота событий, когда Вейдер показал Таркина на его собственных похоронах после неспособности Таркина защитить интересы инвесторов. Кормал едва осознавал все это, находясь в бреду. Наконец-то. Наконец-то он вспомнил свою реплику. Он снова уронил голову на пол, измученный, но довольный. Он был мертв, и он знал это, но, как ни странно, ему было все равно. Не мог чувствовать ничего, кроме странной безмятежности. Услышав звук закрывающегося занавеса, когда зрители продолжали реветь, он позволил звукам захлестнуть его, когда приближались шаги. Режиссер что-то кричал, Таркин шмыгал носом, Марл дергала его за костюм и что-то бормотала себе под нос, но Кормал игнорировал все это, плавая в состоянии лихорадочного экстаза, когда он снова потерял сознание, когда его утащили со сцены.

***

Лихорадочный экстаз, который длился до тех пор, пока он не проснулся в запертой комнате. Смутно осознавая, что он сидит в холодном пластиковом кресле за столом, на котором стоит единственный стакан воды, Кормал почувствовал, как его внутренности превращаются в кашу, когда события вечера наконец обрушились на него. Он получил свой момент на сцене, хотя и неохотно, но у него, вероятно, оставалась всего пара часов с расстегнутой шеей, если это возможно, с тех пор, как Вей— — Я вижу, ты наконец проснулся. Медленно, умоляюще Кормал повернул лицо и увидел огромную фигуру в черном, стоящую в углу комнаты. Пшшшш. Распиратор, эхом разносящийся в воздухе, казалось, удваивался, как часы обратного отсчета, тикающие к смерти Кормала с постоянным ритмом, который заставлял его чувствовать себя все хуже с каждым мгновением. — Ваше выступление на сцене превратило мемориал адмирала Таркина в фарс. — Вейдер скрестил руки на груди. — Тот, который будет нелегко забыть. Кормал смотрел, загипнотизированный тяжелым взглядом маски, вспоминая голограммы Темного Лорда, которые он видел ранее. Он задавался вопросом, потрудится ли Вейдер вообще устроить Кормалу драматическую смерть или он свернет Кормалу шею с тем же вниманием, с которым он бы наступил на жука. Он также задавался вопросом, почему Вейдер казался таким самодовольным. Мужчина практически мурлыкал. — Очевидно, что такая демонстрация не может остаться незамеченной. — Вейдер — точно так же, как на видеозаписи, рассеянно отметило подсознание Кормала, — засунул большие пальцы рук в петли для ремня. — Я проинформировал Имперскую оперную труппу о том, что вы должны быть уволены. Немедленно. Что? Кормал недоверчиво поднял глаза, не смея ничего сказать. — ИСБ хотела казнить тебя за то, что ты вышел за рамки сценария. Однако политические спонсоры были очень довольны признанием Империей, — и здесь Вейдер казался еще более самодовольным, — провала Таркина. Кормал моргнул. — В свете их поддержки я счел казнь ненужной. — Воздух внезапно похолодел. — До тех пор, пока в будущем не будет подобных проявлений. — …Э-э, конечно, — пискнул Кормал, задаваясь вопросом, был ли он все еще в отключке на сцене, и это был лихорадочный сон. — С-спасибо. — Он поморщился, неуверенный в этикете, связанном с благодарностью за то, что кто-то не свернул тебе шею. Вейдер не ответил, вместо этого вышел, даже не взглянув на Кормала, который с восхищением наблюдал, как черный плащ вылетел из двери. Вейдер сделал так, чтобы ношение костюма выглядело легко. Однако впечатленное очарование быстро испарилось, когда Кормал с грустью вспомнил, что, хотя его шея была цела, его средства к существованию — нет. Ему придется найти вторую работу, и как можно скорее, а вторая работа, скорее всего, будет связана с разгребанием дерьма. Несчастно уставившись на свою воду, он услышал, как Яри вошла в комнату несколько минут спустя. — Боже, Кормал, — она щелкнула языком и покачала головой. — Ты действительно заставил Вейдера ругать Таркина на его собственной поминальной службе. — …Да, — сказал Кормал после паузы. Вздохнув, он повторил: — Да. Яри огляделась по сторонам и, увидев, что больше никто не приближается, наклонилась вперед и заговорщически прошептала: — Я подумала, что это потрясающе. Кормал вскинул голову, его глаза смотрели недоверчиво, но с надеждой. Яри похлопала его по руке. — Если тебе удастся выбраться из этого… Позвони мне. — Она улыбнулась, а затем, хихикая, удалилась. Кормал не мог в это поверить. Яри — заметила его? Честно говоря, все обратили на него внимание, включая темные и непостижимые силы, о которых лучше не говорить, но— но— Яркая улыбка расцвела на лице Кормала. Что ж. Что ж. Возможно, в конце концов, все было не так уж плохо. Возможно, он был так близок к смерти, что практически танцевал с ней танго щека к щеке, но это опасное танго привело его на свидание. С Яри. Ему нужно было немедленно приступить к подаче заявления на вторую работу. Он не мог пригласить Яри на свидание и не купить ей цветов. Когда Кормал поднялся со стула, все события последних нескольких часов часов промелькнули в его сознании, заставив вспыхнуть от гордости. Он хотел бы, чтобы его учитель видел его сейчас. Шоу действительно должно продолжаться. Кормал держал пари, что его учителю никогда не приходилось устраивать шоу во время неминуемой угрозы казни. Не то, чтобы Кормал когда-нибудь, когда-нибудь планировал снова выйти на сцену. Он вздрогнул. Он чистил клетки с бантами с жизнерадостной энергией человека, созданного для этого. Никаких шансов столкнуться там с Вейдером. Или быть Вейдером. Проведя один день на месте этого человека, Кормал почувствовал, что некоторые умы лучше не раскрывать. Любой, кто хотел копнуть глубже в Вейдера, вероятно, был явно сумасшедшим. Отбросив все паучьи мысли о Вейдере, Кормал вышел, напевая. Ему нужно было подготовиться к свиданию.