Личное наказание и личное искупление

Сегодня был ничем не примечательный день. Осеннее небо ещё было чистым, особенно для начала октября. Холодало, мороз еще не ударил. Деревья сияли яркими цветами: то оранжевыми всполохами огня, то красными отблесками заката или жёлтой щемящей тоской, смешанной с радостью. Азазель сегодня не помогал Сатане и был абсолютно свободен. Он не хотел проводить такой день один. Все они похожи — Сатана даёт поручения, мессир злится, что Демьян ничего не может, потом Азазелю же и попадает. У него был единственный слушатель, поскольку Григорий его послал далеко и надолго. Тот Мурзилка, новенький ангелок Даниэль. И именно он со своей светлой улыбочкой, которая так бесила иногда Азика, сегодня сопровождал желавшего напиться демона. Они сидели возле стойки бара. Азик в себя коньяка и виски с колой влил почти как не в себя. Даниэль тихо сидел рядом, попивая чай и слушая. Даниэль — добрый. Даже когда давным-давно человечком был. Его душа многое прошла, чтобы отчиститься до конца, но приветливый и добрый взгляд Богини в конце о многом говорил. Он ангел. Он обязан быть хранителем. Помогать, наставлять, спасать… Почему-то вначале ангел просто слушал демона, который устал от работы своей, но постепенно это стало выливаться в привязанность. Болезненная привязанность начала проявляться в том, что Даниэль засматривался на эти живые глаза. Азик и из себя выходил, демоном становясь, но они всё ещё были похожи на омуты, тёмные-тёмные. А потом ангел прочёл слово «аморе». Так и стал называть про себя Азика. Потому что тянулся к нему больше, чем к другим, потому что словно ощущал себя самого с ним человечнее, а это было приятнее ангельского мировосприятия. Просто любил. Даниэль вообще много кого любил, но тут его сердце просто сдавалось под ритмом, душа сдавалась, потому что счастье демона внезапно становилось важнее собственного. Азик таки напился до кондиции, когда Даниэлю надо было его домой направить. Он хотел было аккуратно вывести демона, но на беду тут подошёл какой-то фанат. Он явно заметил состояние Азика и без особых вопросов стал того целовать. Демон сначала ответил, потом быстро отстранил, обещая перезвонить. Он повернулся к Даниэлю. А ангел вдруг ощущал совершенно новое чувство. Его будто потряхивало, и хотелось тех двоих, Азика тоже, испепелить в праведном огне. Даниэль мог. Никто не мог поспорить, что у него достаточно сил на это. Кажется, лицо всё выражало, или просто Азик был слишком пьян, что со смешком сказал вдруг: — Хочешь, и тебя поцелую? Это было слишком. Глаза ангела чуть сузились; он еле сдерживался. И чтобы не ударить ненароком, он развернулся, готовясь выйти. — Пойдём, домой отведу, — сказал он. — Что, не хочешь, чтоб тебя человек года поцеловал? Засосаться нормально, хоть узнать, как это? Даниэль уже не стал ничего говорить. Он понимал, что ему нужно срочно выйти. И ангел пошёл стремительно на улицу. Город расколется на мириады зеркал, Рвутся в любовных пожарах петарды сердец, Стенка за стенкой, душа, за душою тоска, Тянет в болотную топь заколдованных мест. Воздух свежий на лице ощущался приятно. Он остужал что-то едкое и противное внутри. Вдох и выдох — и будет чуть легче. За ним выбежал слегка протрезвевший Азик. Он догнал Даниэля, дотронулся до плеча: тот стоял с закрытыми глазами. Демон посмотрел ему в глаза, когда тот их открыл, и сказал: — Прости, я пьянчуга, туплю. Не надо было так говорить. Просто, блять, всем нужно только одно. Все хотят страсти, желают потрахаться, поцеловать, не знаю… Да что угодно. А любви никакой нет. И меня никто не любит. — Ну да, — странным тоном, что заставил демона чуть вздрогнуть и ощутить, как похмелье тихонько начинает уходить, сказал Даниэль, — конечно же никто. Совсем. Этот сарказм пугал. Откуда его ангел понабрался? И почему у него что-то странное во взгляде? Это были явные гнев и злость, что поднимались и готовились окатить Азика. Но откуда это… И словно в насмешку Азик будто бы видел крылья того, которые чернеть начали. — Ну да? Я же просто красивая оболочка для них, а будь я настоящим, меня бы никто не пытался поцеловать, никто бы не хотел… — словно ощущая, что лучше помолчать, но понимая, что должен продолжить, Азик всё же выбрал иное слово, — ещё чего-то, да. Даниэль начинал злиться не на шутку. Эти волны уже стали ощущаться в прямом смысле, потому что глаза у того из обычных светло-голубых, похожих на океан, темнели. Стремительно. — Перестань! Тебя любят! Или любили. Не только за внешность! Но ты же ничего не замечаешь! — ДА Я ДЕМОН, ДЕ-МОН! — тут уже не сдержался Азик, являя истинное обличие, — КАК, КТО ВООБЩЕ? МЕНЯ НЕВОЗМОЖНО ЛЮБИТЬ! Даниэль тихо, будто змея шипит, ответил: — Конечно. Знаешь, почему? Азик резко вернулся в человеческое состояние и с нескрываемым ужасом, что вызвал тон ангела, и что было ещё страшнее, чем ранее произошедшее, тихо сказал: — Почему? — Потому что ты слышишь лишь себя. Ну конечно, ты демон, ты же не знаешь, что значит любить в ответ. Ты только ждёшь, чтобы тебя любили. — Потому что я демон, меня и не любят. Всем нужна оболочка. Не спорь. Я не жду, как раз потому. — Если бы ты умел слушать, — устало и равнодушно, что вызвало настоящую дрожь Азика, который сразу ощутил, насколько повеяло холодом, ведь ангел говорил с ним как с пустым местом теперь, не желающим ничего воспринять, — то знал бы, что это не так. — Ну да, — Азик нашёл в себе силы всё же саркастично ответить, — и кто же тогда, раз ты у нас такой наблюдательный? Даниэль вздохнул. Тяжело и будто готовясь разрушить всё. И Азика тоже. Демон еле сдерживался, чтобы не заорать от всего ужаса, что испытывал, пытался не показать его. Даниэль никогда таким не был. Сейчас Азик желал говорить не с этим нечто, а с ангелом. Тем, кто поддерживающе скажет, что пора домой, что Сатана ужасен, что эти тик-таки его оценят… Да хоть немного того Даниэля, который был, а не того, что стоял сейчас перед ним. — Я. Я тебя любил. Как думал. Сейчас не уверен. Это было словно ударом под дых. Ангел хоть понимал, что творит? Кажется, да. Азик подумал, что ужаса, который он сейчас испытал, понимая, что грозит Даниэлю даже за слова такие, хватит на всю Землю. — Даниэль, — тихо сказал Азик, — я же демон. Ты не можешь меня любить. Ангел посмотрел на демона. Во взгляде его были столько разных эмоций — от злости, что сочилась от Даниэля буквально всюду, крылья тихонько чернели дальше, до равнодушия, абсолютного, словно теперь всё это уже неважно. Ни Азик, ни сам Даниэль. Он будто потерял способность ощущать. Даниэль подошёл близко-близко, Азик ничего не смог сказать, хотя сердце билось дико, а в голове набатом звучало: «НЕТ». Даниэль поцеловал его. Азик ощутил землянично-ежевичный вкус чуть шероховатых, но столь мягких губ. Кажется, ангел гигиеничкой пользовался, а земляника была родным его вкусом. Он пах свежестью, мятой и слегка шоколадом, как какао зимой. А Даниэль ощущал апельсин и пьянящий вишнёвый вкус губ Азика. Демоны так и должны ощущаться — как вино, глинтвейн, ведь терпкая корица тоже проникала всюду. В ноздри, в самое сердце, кажется, не только до души, но даже до печёнок доставала. Поцелуй прервался так же резко, как и начался. Даниэля отбросило, несильно, но он скривился от боли и упал на колени. Для Азика не было ничего хуже, чем видеть, как столь светлый ангел стоически переносил горение крыльев, лишь подняв светлые голубые глаза к небу. В них была мольба. Нет, не о прощении. Азик словно слышал: «Я не хочу ничего чувствовать, Богиня, прошу, избавь меня от этого, как наказание за то, что я испытываю». Всё закончилось очень быстро. Перед Азиком поднялся новоиспечённый демон. С небольшими рогами, тёмными волосами и чёрно-красными глазами. Худой, в чёрном кожаном пальто. Он убрал свой демонический облик, став человеком. Но даже тогда он совершенно точно не был тем Даниэлем. Он не улыбался. Глаза того были ранящей пустотой. — Даниэль??? — Данаэль, — ответил тот, тон его был таким холодным и отстранённым, — теперь ты будешь знать, что тебя правда любили. В том поцелуе была щемящая нежность, столь сильная забота, такая надежда и такая светлая радость… Азик это правда чувствовал. Он любит Даниэля. И любил. Он это осознал.

Но так поздно…

Он подошёл к новоиспечённому демону и осторожно провёл по его щеке. Данаэль, как его теперь будут звать, сначала явно хотел убрать руку. Но передумал. Ему было всё равно. На Азика, на то, что вообще будет, с людьми и не только. Он стал свободен. Даже облегчения от этого не было. Азик в ужасе смотрел на это чудо ранее. Он любит Даниэля даже Данаэлем. Он любит. Но тот не поймёт. И Азик, обнимая демона, заплакал. Тот даже не обнял в ответ, лишь лениво приподнял брови. — Я… Я такой дурак, Данаэль… Я ведь… Я ведь… — всхлипы становились всё тяжелее, труднее говорить становилось… Внезапно появились Григорий и Сатана. Конечно, Сатане хотелось съязвить, но он никогда не видел ни такого разбитого Азика, ни поникшего и явно потерявшего хоть какую-то веру в свою начальницу Григория. Сатана вздохнул. — Ну и зачем? Дурак такой. Ради кого, вот этого придурошного? — сказал он и показал на плачущего и держащего в своих объятиях Данаэля Азика. Тот кивнул. Всё же даже отсутствие чувств не даёт забыть, что ты сделал. Но так было проще. — Я буду скоро готов ко службе. Готов исполнить приказ. Азик ещё больше разрыдался, вдруг поднял голову и осыпал поцелуями щёки и нос Данаэля. — Прости, прости меня… Ты не сможешь, я знаю… Я такой дурак, я не замечал очевидного, зациклился на себе, ты прав. Ты меня так любил… А я всё просрал… Я тебя люблю, и любил, и буду, правда, — посмотрев в глаза новому демону, сказал Азик, — Я… Даже демоном, неважно. Даже если ты в ответ не сможешь… Ты самое лучшее, что в моей жизни было, Даниэль, Данаэль, неважно как, ты самое лучшее… Мне так стыдно… Он снова заплакал и крепко держал того, надеясь будто на что-то, пытаясь будто хоть что-то вернуть. Невозможно это сделать. — Я тебя никому никогда не отдам. Буду беречь… Вспоминалась одна песня: Я же тебя никогда никому не отдам, Пело сердечко и плакали гордые льды, Наши тела бы могли отыскать по следам, Если бы мы не забыли оставить следы. Азик, обнимая явно желавшего уже уйти Данаэля, запел: — Дайте мне белые крылья, — я утопаю в омуте, Через тернии, провода, — в небо, только б не мучаться. Тучкой маленькой обернусь и над твоим крохотным домиком Разрыдаюсь косым дождем; знаешь, я так соскучился! Данаэль начал вырываться, потому что всё это ему надоело. В прошлом, может, он бы понял это, но… Азик вздохнув, отпустил его, и продолжил плакать. — Прости. Прости… Я тебя люблю. Люблю. Данаэль выдохнул и собирался было подойти к Сатане, чтобы получить приказ, как вдруг случилось то, чего никто не ожидал. Небеса озарились, луч света осветил Данаэля. Тот резко сел и схватился за голову. Свет закрыл его абсолютно; Данаэля не было видно. Азик испуганно ойкнул. Григорий наблюдал напряжённо и с надеждой некой. Что же случилось? Свет резко рассеялся. Перед ними стоял, расправив белые, БЕЛЫЕ, крылья, улыбаясь, именно той светлой улыбкой, какая у него и была, Даниэль. В белом беретике, что сейчас совсем не казался Азику нелепым. Потому что перед ним был Даниэль. Тот, кого он так любит. Ангел подошёл к Азику, осторожно ладонью утёр его оставшиеся слёзы. Но Азик снова хлюпнул носом, улыбаясь, слёзы снова потекли. Он засмеялся, не переставая плакать. — Как… ты… — Это ты. Потому что ты правда меня любишь, оттого греха здесь никакого и нет. Ты так сильно страдал, что Богиня смилостливилась. Даниэль осторожно поцеловал, очень быстро, легонько, Азика, после чего взглянул в его глаза. Тот переставал плакать, выдыхая. Всё обошлось. А главное, Даниэль тут, живой, с ним. И судя по всему, ему падение не грозит. — Это что, как в сказке, спасла любовь? — наконец, нашёлся что сказать Азик. — Ну да. Бог же есть любовь! — смеясь, ответил Даниэль. А Сатана похлопал по плечу явно не знающего что сказать, но счастливого Григория. — Ну, похоже, ты не избавился от Мурзилки. Пока что. Азик осторожно потянул к себе Даниэля и поцеловал. Воздуха стало не хватать, ведь сердца так сильно бились… Ежевика опять смешивалась с корицей, а глинтвейн с земляничным какао. Всё это было неважно. Они любили друг друга.

А Богиня говорила: да любите друг друга.

И теперь Даниэлю точно падение не грозило. А Азику теперь не грозило ощущение себя нелюбимым.