Потрахаться и выйти в окно

— Милые линзы, — читает она чат во время очередной трансляции, — Сними линзы, Рюджин-онни, — смеется, нервное возможно, — Ребят, они же мне для зрения, как я без них буду видеть вас — улыбается, пытается делать это настолько ненаигранно, насколько это вообще возможно.       Знает ведь, что если снимет линзы ей просто не избежать скандала, знает ведь, что синева пленки на глазах скрывает то, насколько велик диаметр ее зрачка после сегодняшнего «вечернего перекура», знает, что мидзи такое точно не одобрят, хотя кого это уже волнует, больше половины индустрии уже как зомби — не могут отказаться от этих веществ, ведь ничего такого не будет если она один-два раза покурит травку. Не нюхает же ничего, пока что.

***

я не люблю слово подруга

ведь это гасит все мечты

      Она всегда восхищалась Йеджи. Содрогалась каждой клеточкой тела при малейших прикосновениях своей онни. Ее щеки рдели от каждого комплимента, произнесенного Хван. Пусть даже не для нее. В голове Рюджин это всегда казалось чем-то очень личным, чем-то, что принадлежит только ей.       В глазах Шин всегда лишь мнимые звездочки и сердечки как в глупых дорамах. Она видит как Йеджи танцует, слышит как Йеджи поет и голове у нее больше ничего и никого нет. Да и никогда не было.

готова шастать я по кругу

ища минуту красоты

      Каждый раз, когда Рюджин произносит её имя, каждый раз, будто в первый, смакуя на языке, пытается сделать это со всей нежностью и одержимостью, которую она питает к своему лидеру. Не просто ведь так ее родители назвали освещенной отвагой, если переводит дословно, каждый слог, как Рюджин и любила делать. Любила «разбирать» Йеджи на частички, отбирать самые лучшие, отбрасывая то ненужное, несочетающееся.       В объятиях Йеджи она чувствует себя самым нужным и любимым человеком. Держась за руки, переплетая пальцы на мероприятиях, представляет как бы они могли делать это на едине. Обмениваясь пожеланиями на праздники Рюджин верит, что все это искренне и чисто, как в любовных романах, которых она утопает вечерами поле изнурительной работы.

подругам дарят поцелуи

когда на улице темно

      В Йеджи уникально все. От ее лисьего разреза глаз, тембра голоса и притягательной харизмы до шуток и смеха Хван, что всегда в тему для Рюджин, будь это серьезное мероприятие или обычный поход на шоу. В Йеджи сложно не влюбиться и Шин не исключение. Рюджин буквально живет мыслями и мечтами о Йеджи. Просыпается и засыпает, думая о ней. Каждый день благодарит судьбу за то, что дала им возможность познакомиться.

подруг же вовсе не ревнуют

даже когда светло-светло

      как жаль, что все это лишь в одну сторону       Рюджин для Йеджи старая знакомая, коллега по работе, возможность поднять охваты их группы на фансервисе — никогда более.

***

      Типичная закрытая вечеринка для этой индустрии. Каждый отдыхает так как хочет, может, на сколько им хватает гонораров с выступлений. Обычная куча потных тел, громкая музыка, яркое свечение светодиодов. Запах терпкого табака, алкоголя и, кажется, секса…       Рюджин никогда не нравилась подобная атмосфера. Шумные места, суматоха и полная безнравственность под личиной идеальной картинки. Ведь каждый, кто находится в этой комнате зарабатывает деньги на крепкие напитки и вещества именно иллюзией невинности и чистоты. Каждый готов унижаться и идти против собственных интересов ради фанатов, что несут за это огромные деньги. Ей мерзко. Но она же здесь. И конечно же на это есть причина, имя которой не меняется с годами — Хван Йеджи.       Для Йеджи жить одним днем — это девиз по жизни. Для нее абсолютно нормально обкуриться, а на следующий день выступать на тысячную аудиторию, делать вид милой и хорошей девочки, строить глазки фанатам. И это не раздражает, по крайней мере Рюджин, скорее удивляет то, откуда у человека столько сил на все.       Для Хван абсолютно нормально переспать с кем-то из индустрии, желательно выпив перед этим, желательно укуриться перед этим как не в себя. Чтобы даже не запоминать лица тех, с кем спит, не чувствовать ничего, только получить эту гребаную разрядку в конце тяжелого рабочего дня. Не важно девушки это или мужчины, не важно старше ни на год или на десять, ведь у Йеджи нет друзей, нет сердца, а главное чувств. Каждый говорит так о ней на тусовке, никто не ставит ее во что-то серьезное, не строят с ней планов. Максимум — пользуются ей, как услугой.       Но Йеджи считает иначе, у нее есть друг. Ее единственный друг — кокаин. Он никогда не сбежит, никогда не предаст, никогда не нагрубит и не унизит. Так ей по крайней мере хочется думать, не хочется вспоминать какие-то плохие с этих тусовок, да и давно не можется уже. Зато Рюджин отчетливо помнит один уж очень яркий момент с этих сумасшедших сборищ, напрямую связанный с Йеджи.       Она снова не может найти ее среди всех этих людей. Мечется из стороны в сторону, всматривается в каждое лицо. Всё не то, все не те. Никто из них не Хван. Но договаривались же не отходить друг от друга, но, кажется от Йеджи изначально нельзя было ничего другого ожидать здесь, она же ее притащила сюда.       Дабы спрятаться от этой всей суеты Шин заходит в туалет, наверное самое тихое и цивильное место здесь, спорить с этим даже бесполезно. Осматривает себя в зеркале, мешки под глазами уже не скрывает даже консилер, губы искусаны от постоянного стресса, а сосуды в глазах полопались от усталости, краснее. Выглядит как ходячий труп.       Рюджин тысячу раз поправляет темную рубашку, чтоб неглаженая ткань выглядела хоть немного поприличнее, хотя кого это здесь волнует, видимо только Шин. Девушка поднимает рукоятку крана вверх, разбавляя тишину здесь звуками льющейся холодной воды. Пытается освежиться, уйти от ненужных мыслей, но что-то все еще не дает ей покоя. Где же Йеджи…       По иронии злой судьбы мысли Шин видимо материализуются, отзываясь приглушенным стоном со стороны кабинок. Рюджин честно сначала не понимает что это за звуки и откуда они исходят. Но прислушавшись и обернувшись сразу же возникает желание уйти куда подальше отсюда. Мерзость. — Да, глубже, — раздается за тонкими пластиковыми стенками кабинки громкий стон, который уже по инерции заставляет Шин развернуться и пойти к выходу, но стоит ей сделать шаг, как звуки прекращаются и слышится новый — открытия защелки замка, а за спиной слышится грубое мужское: — О, ты же тоже из это группы, как ее… — нагло слышится за спиной звук застегивающейся ширинки, будто не он только что трахал кого-то в туалете. Шин поворачивается, — Ит… Ити… Итс, — задумывается блондинистый парень в теле, внаглую, будто специально, чтоб Рюджин увидела это, выкидывает использованный презерватив в урну под раковиной. — Итзи, — быстро отвечает Шин, пытаясь понять чего от нее хочет этот парень. — Вот, — тянет блондин, — Иди-ка помоги своей подруге там, а то она совсем не в себе, — посмеивается он, а Рюджин кажется совсем не до смеха.       Кто там может быть из их группы? Варианта целых четыре, а один из них самый нежеланный для нее. Шин бросается к кабинкам, осматривает каждую, пока парень спокойно моет руки и приводит себя в порядок. И когда она находит нужную, начинает открывать дверь и видит перед собой того, кого одновременно хотела видеть больше всего и хотела бы не видеть здесь никогда. Прикрывает глаза, выдыхает, считает до десяти и когда уже собирается подойти слышит со стороны входной двери: — Классные песни у вас кстати, — все на что хватает сейчас хватает сил Шин — показать большой палец в след уходящему отсюда парню.       Сердце Рюджин, кажется, начинает пропускать удары еще чаще. Йеджи одной рукой опирается на стенку кабинки, даже не поднимая взгляд на Шин. Еле держится на ногах, трясется, второй рукой пытается поправить задранное по пояс платье, получается, честно говоря, очень плохо. Рюджин тяжело вздыхает, запястьем аккуратно пытается дотронуться до предплечья Хван, дабы прекратить эти абсолютно безрезультатные суматошные действия, но ее руку лишь грубо отпихивают, добивая это все громким криком: — Да отвали ты от меня блять! — глаза Хван наконец поднимаются. Пустота. Абсолютная пустота, к которой Рюджин уже кажется привыкла. Волосы растрепаны, макияж смазан. Но кто Шин такая, чтоб судить ее? Конкретно ее безнравственность и поведение. Правильно — никто, — Рю? Это ты? — девушка будто даже теряется на секунду, а в расширенных зрачках проблескивает нотка волнения. Очень странно.       И Йеджи обнимает ее. Крепко вжимается в чужое тело, все еще ища поддержку, хотя бы для своей физической состовляющей, ведь морально она уже очень давно и глубоко потеряна. И этот жест выглядит еще более странным, чем все что произошло здесь до, но Рюджин абсолютно без разницы и на то, чем здесь занималась и даже на того с кем. Главное, что она наконец нашла ее. Главное, что Йеджи наконец рядом.       Йеджи под веществами — совсем другой человек. Именно такая, какой ее описывают на этих тусовках. Даже правильнее сказать — она не человек вовсе, когда в нее попадает этот чертов порошок. Йеджи агрессивная и совсем неуправляемая. Да что уж там, на лиц своих же участниц не различает, не понимает что происходит вокруг нее. Йеджи под веществами грубая, не видит никаких рамок приличия.       Йеджи под веществами самый точный синоним к определению «безнравственности» для Рюджин. Но если это Хван, то Рюджин готова и сама стать частью этой безнравственности для нее.       Очередной вечер Йеджи проводит здесь. На втором этаже клуба, проводя свою личную тусовку на едине с порошком, небольшим блокнотиком и своим одиночеством. Музыку она и так отчетливо слышит с первого этажа, а после своих прежних похождений от людей хочется абстрагироваться по максимуму.       В ее организме уже не первый литр алкоголя и на вновь делает глоток чего-то, что явно крепче сорока градусов. На листке бумаги чертит неясный даже ей силуэт. Давит на карандаш, пытаясь сделать черты чуть выразительнее. Острый подбородок уходит в мягкие скулы. Очерчивает грифелем слегка пухлые губы. Аккуратные линии рождают беспорядочный рисунок — ее личный ночной кошмар. И это кажется уже десятый только в этом блокноте. Ее это буквально сводит с ума.       Единственное чего не хватает — глаз. Она не хочет видеть души, усердно не хочет сделать так, чтобы под утро понять кто это и чью душу она каждый раз перечеркивает рванной яркой линией.       Сейчас она может и хотела бы понимать и принимать эту душу, но точно не в здравом рассудке. Это слишком больно, слишком все неправильно. Йеджи кусает губы, сжимает волосы у корней. К ней снова приходят страхи и сомнения, а значит ее снова отпускает, значит она снова теряет свою личную иллюзию безопасности.       В кармане шуршит пакетик, кажется осталось совсем немного, но это вовсе не проблема для Йеджи. Кредиткой равномерно распределяет порошок на поверхности экрана смартфона, прикрывает одну ноздрю и вот уже готовится вновь сделать этот роковой вдох, как слышит достаточно громкие стуки в дверь. — Йеджи! Йеджи, ты здесь? — и как же ей не нравится начинать узнавать этот голос за стеной.       И она делает вдох. Жмурится пару раз и неторопливо начинает шагать в сторону запертой двери. Снова становясь худшей версией себя. Отпирает дверь. Силуэт человека перед ней расплывается, Хван для приличия щурит глаза, все равно не поймет. — Кто это? — безэмоционально выдает Йеджи. — Я, — проходит в комнату Рюджин, — Ты что в край обкурилась? — Шин хватает ее за запястье, видимо думает, что это поможет привести Хван в себя. — Не трогай меня! — как ошпаренная отлетает от Рюджин Хван, — И кто я блять? Кто? — не успокаивается Йеджи. — Рюджин, — смирившись, шепчет девушка, проходя дальше и усаживаясь на диванчик. — Рюджин? — хмурит брови Хван, — Че тебе, надо Рюджин?       Шин уже привыкла игнорировать такое отношение. Осматривает помещение, взглядом мечется от оставшегося порошка на стекле смартфона к наброскам в открытом блокнотике, всматриваясь в абстрактные линии рисунка. — Рисуешь? — игнорируя прошлый вопрос, спрашивает Рюджин, перелистывая страницы. — Тебе-то какое дело? — выхватывает блокнот Йеджи, пытаясь запихать его куда-то в карман джинс, — Нахуй ты вообще пришла?       В трезвом сознании Шин точно не сможет понять ее. Поэтому и ведется на так называемую «провокацию» от Йеджи. Даже не спрашивает. Просто прислоняет палец к носу и делает вдох. Остатки порошка оказываются в организме Шин. Она ведь всегда была ведомой, даже травку начала курить с подачи Хван, так и сейчас. Что уже терять. Может так она сможет стать ближе к ней.       Телу становится легко в моменте да и мысли лишние наконец не лезут в голову. Вот она и снова делит эту «темноту» с Хван. Откидывается на диван, чувствует как силы медленно покидают ее. Единственное, что есть сейчас — эйфория, иллюзия близости.       Рюджин протягивает руку вверх. Сгибает-разгибает пальцы, видя сразу вдвое больше пальцев, чем обычно и кажется еще одну руку, сжимающую ее. Она переплетает пальцы, чувствует то, что так давно хотела. Пусть так. Зато с ней. Шин большего и не надо. Она привыкла. — Ебаная наркоманка, — бросает Йеджи, наблюдая за этой расплывчатой картиной со стороны.       Хлопок двери. Ее больше нет. Но почему-то Рюджин продолжает чувствовать ее рядом. Все еще переплетающую с ней пальцы, лежащую рядом в абсолютном спокойствии разума.

***

      Очередная практика перед камбеком. Девочки из последних сил чистят хореографию, уже, кажется, сотый раз. Музыка неприятно заедает в голове, что Йеджи аж тошно становится, когда она слышит свою партию без остановок. Она пытается держаться, лидер как-никак, и без разницы, что после вчерашней ночи ей не то, что танцевать и петь не хочется, вставать с утра не очень хотелось.       Она четко ощущает последствие регулярного употребления на своем организме: упадок настроения, ломкость волос, начинают крошиться зубы, но без этого уже никак, без этого уже давно не получатся быть сильной и радостной. Ее жизнь уже давно — один длинный и нескончаемый ад из которого только один выход. Ну или же не один: кокаин, героин, метадон… Перечислять можно долго.       Наконец перерыв. Дичайшая отдышка не дает покоя. Силы окончательно покидают ее, она падает на пол, истерично смеется, сейчас нервы сдают как никогда сильно. Девочки уже не обращают внимания, привыкли. Привыкли, что старой Йеджи уже никогда не будет. Черен перезванивает сестре, с улыбкой о чем-то рассказывает, удаляясь из зала, Юна с Джису, тоже не желая оставаться с Хван в одной комнате уходят за напитками, зовут с собой Рюджин, но та уставившись в телефон даже не обращает внимание на них. Вот они снова остались вдвоем.       Но Йеджи совершенно не интересна эта, сияющая от новых уведомлений, бесит, Шин. Совсем не интересно почему та лыбится во все тридцать два. Плевать вообще с кем она там переписывается. Кому сейчас начинает вполне бодрым голосом записывать голосовое сообщение, от чего смеется. Какое ей вообще дело до Рюджин? Смешно.       Правда почему-то взгляд оторвать не может. Хочется прыснуть какой-то очередной токсичной фразой, сказать, что Шин вовсе не идет так улыбаться и надо уметь иногда придерживать свои интрижки в себе. Только что-то начинает разливаться удушающим жаром по всему телу, что-то, что из последних сил держит в ней ее внутренних демонов. Чувство стягивает в области груди, заставляет тяжело дышать, уже давно не от усталости. Мысли безустанно путаются в голове, тремором расходясь по всему телу. Взгляд тускнеет с каждой секундой.       Почему Рюджин может быть счастливой, а она нет? Почему? Неужели ей, блять так тяжело хоть на секунду отвлечься от собеседника в мессенджере и хоть секунду посвятить живому общению, неужели с Хван настолько неинтересно общаться, что она предпочитает какого-то инвалида ей. Зависимая сука. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, губы стираются почти в кровь собственными зубами. Йеджи закрывает глаза. Вдох-выдох. — Что ты так лыбишься? Противно аж, — наконец встает с пола Хван и медленно движется в сторону Шин. — А? — Кто пишет, говорю, — и все начинается по новой. — Да так, Лино-хен прислал фото своих… — не успевает договорить Рюджин, как ее перебивают на полуслове. — Ты же знаешь, что нам нельзя находиться в отношениях, Рюджин, — зло выпаливает Йеджи, будто Шин только что не просто переписывалась с другом, а как минимум, прилюдно совершила убийство, будто Хван это проговаривает вовсе не ей. — Йеджи, ты чего? Посмотри какие милые коты, — растерянно произносит Шин, демонстрируя экран телефона, когда Хван уже почти вплотную стоит к ней. Разница в росте как никогда значима сейчас, становится все более пугающей с каждой секундой. — Я чего? — в глазах Йеджи отражается не меньше, чем безумие, хочется сбежать отсюда, но кажется, выхода уже нет, — По-моему это ты хочешь заработать репутацию шлюхи прямо перед камбеком и подвести всех нас, — телефон выхватывается из рук и летит прямо в стену, у глаз Рюджин начинают скапливаться слезы, что тоже не остается незамеченным Хван, — Плачешь? Плачь! Только не своему ебырю в плечо! — она толкает Шин в сторону, — Ты же видишь, как мы все работаем, а ты хочешь все испортить! Давай, вперед, стань в глазах мидзи легкодоступной шалавой… — Рюджин больше не может терпеть этот поток дерьма в свою сторону.       Шин пользуется моментом, трясущимися руками дотрагивается до щек Йеджи, уже даже не удивляется, что ее моментально не отталкивают: Хван непредсказуема. Смыкает их губы в единое целое именно в тот момент, когда лидер снова называет ее чье-то подстилкой. Чувствует, что по щекам слезы начинают идти еще сильнее.       Это длится не более пяти секунд, одновременно остужая Йеджи и разжигая в ней огонь еще сильнее, она отталкивает Рюджин подальше от себя. Дыхание сбивается еще сильнее. Показательно вытирает губы тыльной стороной ладони. Бьет кулаком о стену, разбивая костяшки в кровь и буквально вылетает из зала, на последок крикнув Шин: «шлюха!» — громко хлопает дверью, оставляя Рюджин задыхаться в собственных слезах.

***

      Уютная комната в светлых тонах. Большая кровать со свежим постельным бельем. Рабочий стол, шкаф для одежды и абсолютно не вписывающийся в общий интерьер недавно приобретенный мольберт. Родители были очень рады, когда Хван после очередного тура появилась на пороге с этим довольно старым и обшарпанным предметом в руках. Мол, еще один талант в себе любимая дочь в себе открыла.       Они не удивлялись когда на пороге их дома появлялись коробки от доставщиков все с большим количеством предметов для рисования. Сначала это были просто дешевые холсты и карандаши, но чем больше Йеджи погружалась в пучину собственных мыслей, тем дороже становились траты на ее личное искусство.       И вот она снова в своей комнате, окруженной внешним порядком и спокойствием, ведь никому, включая родителей, не стоит знать, что будет если открыть пару ее шкафчиков. Никому не стоит знать, чьими изображениями с каждым ее приездом комната украшена все больше и больше. Никому не стоит знать. Да никому это и не нужно, в общем-то.       Шаг. Еще один. Будто голова становится все тяжелее, чем дальше она проходит внутрь своей собственной беды. Своих собственных бед с головой. Она пытается не смотреть на стены, на рисунки в темных тонах, которые по ее скромному мнению больше походят на абстракцию пятилетнего ребенка.       Тяжело еще и потому, что здесь она не может употреблять. Не может не думать об этом. Не может просто забыться, как делает это обычно. Тяжелый вдох. Почему она не может просто отпустить? Нельзя — значит нельзя. Давно пора бы уже понять. Не маленькая.       И она вновь дает волю слабости. Поднимает взгляд и искренне благодарит себя, что никогда, даже в пьяном бреду не рисовала глаза человека, а перечеркивала эту часть самой яркой краской. Ведь столкнуться с ними вновь, даже так, она не смогла бы, вновь не запустив в своей голове рой убивающих ее изнутри мыслей.       Ее на самом деле никогда не интересовало искусство. Не интересовали тщетные попытки рисовать именно эти руки, шею, ключицы, губы… Ей не было дела до анатомии человеческого тела. Она не разбиралась особо в оттенках красок. Но смотря, на полотна, кажется, что ее жизнь явно поделилась на «до» и «после». Что ее личный мир кончился, когда это произошло. Что как раньше уже никогда не будет.       Несмелый шаг. Она в упор смотрит на один из самых неприметных углов своей комнаты, самый потаенный угол ее души. Встречается с этим взглядом и кажется, все тело мгновенно охватывает жуткая дрожь. Это была самая первая работа. Самая неумелая, кривая, самая ярка и, пожалуй, самая обнадеживающая. Ту, которую она писала в надежде на лучшее и нереальное.       Ее будто потусторонними силами тянет к этому небольшому листочку. Губы кривятся в нелепом дрожащем разочаровании. Пальцы касаются шероховатой бумаги. Ведут по очертанию рисунка. По очертанию мест, обрамленных не одним слоем скотча, которые она склеивала не единожды после своих срывов и измельчения почти в клочья этой бумажки. Но почему-то из раза в раз дрожащими руками восстанавливала, оправдывая самой себе это тем, что ей было бы просто жалко потраченного на этот рисунок времени.       И честно, хочется сделать это снова. На этот раз уж наверняка. Как и всегда. Пообещать, что никогда больше не взглянет в этот омут глаз, никогда не подумает о чем-то таком неправильном и неприличном. Но телефон вибрирует в кармане. Отвлекает от собственных мыслей. Хоть что-то. Было бы неплохо, если бы это был менеджер с предложением о новом проекте или хотя бы ребята с предложением вновь выпить. Но реальность оказывается не так радужна и предсказуема, настолько, что хочется сжать рамки гаджета так, чтобы не работал никогда больше, чтобы больше никогда не присылал уведомления о единственном номере, который и так стоит у нее на беззвучном режиме.

спасибо большое, что перевела деньги на ремонт телефона

тебе не стоило, извини, если обидела тебя

      Йеджи просто смахивает шторку уведомлений. Стоило кинуть ее телефон посильнее, да так, чтобы он никогда больше не давал ей возможности вновь написать сюда свои мерзкие сообщения. Что бы убежала бы от нее уже подальше, как поет в своем бездарном соло.       Жаль, что даже такой способ бы никогда ей не помог, в первую очередь — убежать от самой себя.

***

— Мидзи, мы любим вас! — первое выступление после камбэка проведено.       Девочки танцуют на сцене под старые хиты в такт подпевающим фанатам. Юна дурачится с Лией, передразнивая друг друга. Черен допевает свою партию. И вот они снова остались одни. Рюджин скромно стоит на одном из концов сцены, двигаясь в такт музыки в наушниках, она уже готова начинать двигаться к остальным девочкам, как чувствует, что ее талию обвивает чья-то наглая ладонь. Йеджи. Ну конечно, фансервис дело такое — неделю назад тебя или твой телефон швыряют в стену, а сегодня нежно прижимают к себе.       Противнее всего, что она даже воспротивиться не может этому. Не потому что контракт за это урежит гонорар, а потому, что просто не хочется. Не хочется отодвигаться от Хван, не хочется терять даже такую фальшивую и мимолетную близость. Ведь она знает, Йеджи почему-то терпеть ее не может. В последнее время только язвит и нарывается на конфликты. Даже сейчас, перед выступлением, сделала той нелестный комплимент о длине ее юбки, будто Рюджин сама выбирала ее длину.       Шин заглядывает прямо к ней в глаза, в глубину этих карих манящих очей. Они на секунду пересекаются взглядами и Рюджин не может ничего сделать, кроме как начать робеть в темноте этой лживой нежности и слепой надежды. Надежды узнать почему же Йеджи ее так ненавидит, чем она заслужила такое отношение к себе. Неужели своей такой ненужной никому любовью, которую, каждый заметил каждый, но не сама обладательница этих прекрасных очей.       И Рюджин смелеет. Кладет свою руку ну чужую талию, буквально зажимая Йеджи в своих объятиях. Мидзи воодушевлённо кричат на этот жест, и Шин наверняка знает, что Хван теперь точно ничего не сможет сделать, Йеджи никогда не пойдет против интересов собственной группы, против их популярности и стабильности, а потому, кажется даже искренне прижимает Рюджин к себе, предоставляя той возможность уткнуться в чужую шею и вдохнуть сладкий аромат полюбившегося парфюма. И для Рюджин это слишком интимный и сокровенный момент, что когда-либо происходил в ее жизни. Теперь даже страшно сделать лишний вдох, только бы она не отходила от нее.       А Хван сама не знает чего ей хочется больше — оттолкнуть эту заносчивую Шин от себя подальше или прижать еще ближе, обнять так, чтобы ребра у обеих болели еще несколько дней. Поддаваясь моменту и какому-то резкому прилива адреналина она выбирает второе, понимает, что эмоции на этот раз победили разум. Она давно не чувствовала себя так. Так спокойно и счастливо, конечно же из-за успешного концерта после камбэка.       На глазах Хван проступают слезы и она жмется сильнее, ищет спасение в человеке, который сейчас кажется ей ближе всех. Рюджин, замечая это, лишь отворачивает Йеджи от камер, ведь эмоции, не важно чем вызванные конкретно сейчас, это правильно, эмоции нужно проживать, а не прятать в себе. Шин тихонько стирает влагу с щек Хван, чтоб не портить драгоценный труд гримеров. — Прости мне, прости, — шепотом раздается около уха Рюджин и она совсем не понимает к чему эта резкая откровенность конкретно да и обид на Йеджи она держать особо не может.       Даже если бы Йеджи собственными руками приставила пистолет к ее виску, Рюджин бы не сопротивлялась, сама бы нажала на курок только бы Хван после этого никогда не испытывала собственной вины за ее кончину. Она готова быть для Йеджи кем угодно, где угодно и когда угодно, только пусть даст знак, что она ей нужна. Она готова утром принимать удары ярости в грудь, а вечером так нежно обнимать Хван, если той это понадобится.       Рюджин готова каждый день выслушивать лекции о том какая она никчемная и бесполезная, только бы продолжать слышать этот голос, кроме которого ей кажется в жизни больше ничего и не нужно. Не нужно других друзей, других партнеров, других коллег — ей нужна только Йеджи.       Когда концерт заканчивается и девочки быстро разъезжаются по домам, в гримерке остаются снова только они вдвоем. Стафф, кроме личных менеджеров, тоже разбежался, у всех свои дела — друзья, семья, дети. Йеджи поправляет макияж после выступления, пока Рюджин, сидя на диване, получает очередное сообщение от Минхо с поздравлением о хорошо проведенном концерте и уже ставшее обыденном: «Да пригласи ты ее уже в ресторан сама».       Шин улыбается, все время неуверенно поглядывая на недалеко стоящую Йеджи, что конечно же не ускользает от внимания Хван. Эта дрянь снова улыбается телефону. Не тяжело догадаться с кем конкретно она сейчас ведет диалог. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, а брови собираются у переносицы. Это раздражает. — В следующий раз он сам сюда придет и вы прям за кулисами обжиматься будете? — резко начинает Йеджи, мгновенно отвлекая Рюджин от телефона, — Передай своему ламеру, — она вновь выхватывает смартфон из рук Шин, но на этот раз обходится только случайным просмотром шторки всплывшего сейчас сообщения: «Боже я тебя обожаю, Рю» — и кажется крышу у Хван теперь рвет по полной, — Если я еще раз увижу что-то подобное, то ремонт телефона в следующий раз будет оплачивать он, — злобно выдает Йеджи и кидает устройство Рюджин в руки.       Дверь закрывается с громким хлопком. Она снова ушла, оставив Шин тут одну. Дорога до дома не представляет из себя ничего необычного — душный салон такси, музыка в наушниках, заглушающая шум ночного города и уже ставшая привычкой переписка с Минхо, где тот кажется уже тысячный раз предлагает просто послать Хван далеко и надолго за то, как она обращается с Рюджин, но все как всегда пресекается обычным «Ее тоже можно понять» и друг сдается.       Стены родной квартиры встречают привычным молчанием и одиночеством, даже любимые питомцы сейчас живут у родителей, а потому остается только кинуть сумку у порога и откинуться спиной на спинку мягкого дивана. Сил не остается даже на то, чтобы поесть что-то, просто хочется лежать так вечность. Вечность где нет проблем, работы и ее вечных литературных кризисов, которые она изливает в небольшой блокнотик, купленный на прилавке одного из токийских рынков.       Вот и сейчас, будто по зову сердца она снова идет к этой книжечке, где хранятся все самые сокровенные мысли и чувства, о которых она никогда никому не скажет. Строки приходят сами по себе, хоть и лирик из нее не очень, но для творчества в стол это кажется даже ничего. Чернила оставляют вместе с собой все то, что кажется никогда не произнесется, все то, что навсегда уйдет с ней в могилу и будет тайной для лишних глаз.

шепчи мне, пиши мне

о всем откровенном

соври мне, солги

что нас здесь и не было

      Каждая строчка пропитана той внутренней болью, что скрывается под маской дружеских отношений. Отношений, которых никогда не было, нет и не будет. Только любовь Рюджин, которой кажется, при желании хватило бы им на двоих. Хван не обязательно любить ее в ответ, достаточно просто быть недалеко, просто никогда не уходить от нее.

пронзай и бросай

воткни и достань

пытайся стирать

ту незримую грань

      Каждое слово дается не просто, в каждое слово вложена частичка чего-то до ужаса интимного и местами смущающего, того, чего, по мнению Рюджин не достоин ни один человек кроме одной единственной Хван Йеджи.

и в утренний сонный час

когда мои строки поблекли

я полюбила вас,

милая, Хван Йеджи

***

— Ты умеешь отличать любовь от страсти, Рюджин? — и вот их очередная «дружеская» посиделка в одной из закрытых комнат бара заканчивается одним и тем же — заумной философией Йеджи под веществами.       Они обе уже очень далеки от трезвого сознания, кто ж знал, что чтобы нормально коммуницировать вне сцены им нужно сначала скурить пару самокруток с травой, вынюхать огромную часть запасов Хван, а после шлифануть это все небольшим количеством пива. Для большинства все еще остается загадкой как после такого количества веществ они еще в сознании, однако девушек сейчас это вообще никак не волнует, а главное Йеджи совсем не планирует останавливаться на этом. — Конечно, — еле выдавливает из себя Рюджин, способная сейчас только пытаться фокусировать свой расплывчатый взгляд на лице Хван.       Они уже наверное с час лежат на каком-то старом диване, на котором наверняка уже перетрахались пол индустрии, отходняки дают свое и девушкам сложно делать что-либо сейчас, кроме как просто лежать друг напротив друга.       Йеджи тянется ладонью к лицу Рюджин, аккуратно проводя пальцами по подбородку, усмехаясь, будто боясь того, что все это сейчас нереально — просто Шин очередная галлюцинация, но тепло чужого тела дает убедиться в обратном, дает понять, что девушка перед ней это не обманка разума. — Врешь. Твоя блядская интрижка с Минхо не более чем страсть, — шепчет Хван, — Может ты и считаешь это любовью, но он тебе не нужен. Не подходит этот пидор тебе, — более резко заключает Йеджи, но руку от чужого лица не убирает.       Шин чувствует сквозь это касание кажется каждое недосказанное слово, всю ревность и неприязнь к Минхо, чувствует как даже в таком состоянии от мысли союза Рюджин с Минхо Хван медленно закипает, но пытается скрыть это под внешней неприязнью.       Рюджин тянется своей рукой к чужой ладони, но не для того, чтобы убрать или оттолкнуть поскорее, а чтобы сжать сильнее, чувствовать ее еще ближе. Она ловит такой же затуманенный взгляд Хван на себе, пытается понять что же сейчас по-настоящему скрывается в глубине этих очей, о чем она думает сейчас. — А кто мне подходит? — обращает на себя внимание вновь Шин, — Может быть Хан или Юна? — наверняка зная, что это подействует на Хван как красная тряпка для быка, дразнит Рюджин.       «Я» — единственное, что крутится почему-то в голове сейчас у Йеджи, но эта мысль даже в таком состоянии быстро пресекается на корню, но рука почему-то после этой фразы Шин, будто обжигаясь отдергивается от чужого лица, а собственное приобретает эмоцию явного отвращения к только что услышанному. — И давно ты заглядываешься на женщин? — Йеджи копошится в карманах джинс и толстовки, пытаясь что-то усердно найти там, только бы не смотреть сейчас снова на нее. — А что такого в том, чтобы интересоваться женщинами? — приподнимается на локтях Рюджин, перехватывая одно из предплечий Хван, дабы остановить эту образовавшуюся с пустого места суматоху и судорожность тела подруги. — Неправильно это, — выпаливает Йеджи, будто говорит сейчас какую-то абсолютную аксиому, — Отпусти, — чужая рука ослабляет хватку и Хван делает главную ошибку сегодняшнего вечера — смотрит прямо в упор в чужие глаза.       Тело будто каждой своей клеточкой начинает неметь, а способность говорить явно уходит на второй план. За что ей это? Она медленно сглатывает вязкую от долгого употребления слюну, с каждой секундой оторвать глаз от нее становится все сложнее. Взгляд медленно гуляет по каждой частичке лица подруги, ничего сейчас не может убежать от нее — ни потрескавшиеся от мороза губы, ни красные от усталости глаза, ни родинка на кончике носа, ни пухлые губы, желание прикоснуться к которым сейчас почему-то растет в геометрической прогрессии.       «Неправильно! Неправильно! Это все неправильно!» — усредно пытается докричаться до нее разум, пытается остановить эти гнусные пытки, которые она проводит прямо сейчас для самой себя. Йеджи облизывает нижнюю губу, наклоняется чуть ближе, но видя в глазах Шин озадаченность и немой вопрос быстро как от огня отшатывается. Дыхание сбивается, а сердце бьется так, будто у нее тахикардия, которой она до этого особо никогда не замечала.       Забыть. Все это надо снова быстро забыть. Отвлечься. На что угодно. На кого угодно. Ей нужно снова стать сильной. Снова привести себя в порядок. Снова стать правильной, а не противной или мерзкой. Нужно успокоиться. Нужно уже хоть что-то сделать с собой.       Единственное, на что сейчас хватает рассудка Йеджи — это скинуть с себя толстовку, чтоб не было так жарко, оставаясь в одном топе, но кажется лучше не становится, когда она ловит на себе слишком заинтересованный взгляд Рюджин на себе.       Вместе с толстовкой на пол из крамана одежды падает и шприц с тем, что она так давно хотела попробовать. Почему-то сейчас она видит в этом единственную возможность выбраться из этого кошмара, раз уже даже порошок не помогает справиться с этими неправильными чувствами и эмоциями.       Дрожащими руками она подбирает предмет с пола. Внимательно смотрит на шприц и жидкость в нем, будто размышляя действительно ли ей это надо. Она вновь переводит взгляд на Рюджин, в чьих глазах читается огромный страх того, что Йеджи сейчас собирается сделать. Хван кусает губы, но от одного же раза ничего не будет, правда?       Она снова смотрит на Шин и сердце с новой силой задает бешенный ритм, руки начинает трясти так, что этот идиотский шприц чуть ли не вылетает обратно на пол. Неправильно! Неправильно! Неправильно снова утопать в этих глазах, неправильно так реагировать на подругу. И тогда она наверняка решается — правда. — Будешь со мной? От одного раза ничего не будет, — и Рюджин хотелось бы верить в эту сладкую ложь да и отказывать она Йеджи не может. Она готова разделить с Хван все, даже это.       Получая на свое предложение только немое согласие, Йеджи уже без особых раздумий пытается снять защитный колпачок с иглы. Так легче, когда она не одна в этом. Так легче, когда Рюджин рядом. И вот острие оказывается уже рядом с ее кожей, как со стороны слышится громкое: — Стой. Не так, — подпрыгивает с дивана Шин, — Я проходила как-то начальный медицинский курс, давай я, — девушка выхватывает предмет из рук Хван, пока та не успела сделать что-то неправильное, — У тебя жгут есть? — Йеджи отрицательно машет головой.       Взгляд Шин цепляется за ремень на джинсах подруги. Она аккуратно поддевает пряжку и пытается достать основание, как ее руки перехватывают чужие холодные ладони, а на себе Рюджин ловит непонимающий взгляд. «Мы перевяжем этим» — единственное, что утопает в тишине этой комнаты, но хватки Йеджи не ослабляет, проходится большим пальцем по ладони Шин, затаив дыхание.       Ну почему она снова не может просто проигнорировать чужие действия, почему любое движение и слово Рюджин вызывает у ее тела такую реакцию, почему она просто не может быть нормальной. Почему снова так сложно отвести взгляд от просто подруги. Почему ей так противно от себя.       Тело продолжает предательски дрожать, когда Рюджин перетягивает руку ремнем, хочется верить, что от страха новых и более сильных веществ и их последствий, но разум предательски затыкает ее, ведь реагирует так ее тело только на прикосновения подруги. Шин долго смотрит на нее, будто взглядом спрашивая, уверена ли Хван в этом, но пути уже обратно.       Девушка достает антисептик из сумки, быстро распыляя жидкость по предплечью. Кусает губы, тяжело вздыхает и со всей аккуратностью вводит иглу в вену. Рюджин честно ненавидит все, что связано с медициной и иглами, каждый раз сдает кровь с закрытыми глазами, она проклинала своих родственников, которые отправили ее когда-то на курсы медицинской подготовки, чтобы в случае, если со сценической карьерой не получится, то та шла на врача, но сейчас даже под действием веществ, она пытается сделать все правильно и осторожно, как ее и учили. Уж лучше так, с какими-никакими навыками Рюджин, нежели Хван бы просто проткнула себе вену или повредит себе нерв, что приведет к параличу.       Шин постоянно следит за реакцией Йеджи, смотрит, чтобы той резко не стало плохо, неторопливо вводит препарат, главное, чтобы не случился передоз, главное не навредить еще больше сейчас. Вводит чуть меньше кубика и аккуратно достает иглу, развязывая ремень на предплечье девушки. Придерживает Хван за плечи, чтобы та не упала от резких движений. Смотрит в глаза Йеджи и видит только до ужаса расширенные зрачки, почти полностью перекрывающие радужку. Теперь это точно не Хван. Снова что-то ненастоящее и бесчувственное.       Йеджи кивает головой на шприц, мол ты же тоже обещала, и Рюджин без лишней подготовки сжимает кулак и вводит себе остатки вещества. В иллюзорных остатках разума Хван раскрывает глаза в удивлении на то, что сейчас сделала Шин. Но Рюджин сейчас уже даже этого не особо не понимает, не успевая вытащить шприц валится на колени от резкой слабости в ногах, склоняя голову.       Йеджи садится рядом, вытаскивая иглу из тела девушки, видя что та уже не может сделать это сама. Ладонью тянется к лицу Шин, приподнимая за подбородок, чтобы убедиться, что та еще в сознании и видит перед собой только затуманенный взгляд подруги и дрожащие руки, что обхватывают ее ладонь, будто цепляются за последнюю надежду.       Рюджин тянется к лицу Хван, заглядывает в совершенно чужие и незнакомые ей очи, тяжело дышит, прислоняясь своим лбом ко лбу Йеджи. Хотя бы так ей получается сохранить этот момент близости, хотя бы такой ценой, сидя на полу, когда в организме, кажется, больше веществ, чем крови, в задрипанном клубе, зато рядом с ней, ощущая ее дыхание, ее тепло, ее стук сердца рядом.       И Йеджи тянется ближе. Накрывает губы Рюджин своими, медленно и аккуратно, чтобы не спугнуть. Кажется, вещества дали совсем обратный эффект, но сейчас Хван уже все равно. Мягкие движения губ, превращаются в более резкие, будто обе хотели этого очень долго и теперь могут насытиться друг другом сполна. Но вновь резкая мысль неправильности пробивает Хван, та отшатывается от Рюджин оставляя за собой паутинку слюны.       Хочется бежать. Снова уйти куда подальше от возникшей проблемы. Встать и покинуть эту комнату с громким грохотом двери. Она ведь сама переступила эту грань. Сама поддалась навязчивым мыслям. Сама все испортила, а кайф только этому поспособствовал. Как только она хочет уйти Рюджин хватает ее за предплечье, заставляя остаться тут здесь, рядом с ней. — Я люблю тебя, — Шин точно не знает, что придало ей такой смелости, вещества в крови или вид полуобнаженной девушки перед собой, но теперь она точно знает, что никогда не пожалеет, что не сказала. Теперь она сделала в своей жизни всё.             Йеджи почти непонимающе смотрит на нее, губы дрожат, а на глазах начинают наворачиваться слезы. Она словно потерявшийся щенок, которого застали врасплох перед чем-то. Слова Рюджин звучит как усмешка над тем, что она чувствует, чувствовала и кажется будет чувствовать еще долго. Усмешка над тем, что Шин просто взяла и сказала, никогда не прятала это в себе так, как прятала она. Никогда не подавляла и даже не старалась быть правильной как она. Рюджин изначально была победителем в этой незримой схватке чувств.       И Хван не верит. Не верит в только что услышанное. Да нельзя просто любить такое отношение к себе. Нельзя любить когда тебя унижают и бьют. Йеджи любить нельзя. Не за что просто. И она делает свой ход. Так будет лучше всем. — А я тебя нет, — в губы шепчет Хван, но это больше не обжигает, ставит все по своим местам, само решает планы Рюджин на оставшуюся жизнь.       Шин снова целует, напирает на Йеджи, чтобы у той даже шансов не было сопротивляться. Языком очерчивает идеальный ряд зубов Хван, и у той уже больше не сил противиться этому. «Один раз» — обещает она себе и наверняка не ошибется в этом в будущем.       Йеджи запускает руки в смольные пряди Рюджин, притягивает, чтобы быть еще ближе. Стягивает с девушки футболку, беспорядочно целует каждый сантиметр ее тела. За футболкой также быстро летит и бюстгальтер и стоит Хван прикоснуться губами к груди Шин, как ее слух моментально улавливает тихий сдавленный стон.       Но Йеджи не останавливается, продолжает изучать некогда запретный для себя плод. Кусает, целует, метит каждый миллиметр — если это будет один раз, то она должна запомнить это навсегда. Каждый выдох, каждый вздох, каждый стон, все сейчас принадлежит только ей. — Йеджи, быстрее, — изнывает Рюджин, которая желала сейчас этого не меньше, желала, чтобы они с Хван навечно остались в этом моменте единения.       Джинсы вместе с нижним бельем с животной силой стягиваются с Шин и вот она полностью обнажена перед Йеджи, уже не только морально, но и физически. Хван не знает за что уцепиться взглядом в первую очередь, глаза в бешенном ритме бегают из стороны в сторону и она вновь целует. Покрывает бедра Рюджин новыми отметинами.       Без предупреждения вводит первый палец, в исступлении прикрывая глаза от того насколько узко, насколько стенки Рюджин сейчас обхватывают ее. Начинает быстрые движения, выбивая из Шин громкие нуждающиеся стоны.       Рюджин извивается под ней, царапает ногтями поверхность пола, наверное, лучше чем сейчас она еще себя никогда не чувствовала.       Когда Хван вводит второй палец, выдержка Шин окончательно кончается, она цепляется за плечи Йеджи, оставляя следы, тянет на себя так, чтобы теперь Хван могла ловить каждый ее стон собственными губами. Жадно вцепляется губами в губы девушки напротив и после самого резкого толчка кончает.       Хван будто все это время находилась в прострации, пытается отдышаться вместе с Рюджин. Но сил что-то говорить или делать у нее сейчас совсем нет. Она лишь медленно встает и валится без сил на диван. В голове слишком много мыслей и сожалений, что слишком уматывают сейчас, постепенно погружая Йеджи в дрему — попытка организма сбежать от внешних проблем.       Рюджин наивно было предполагать, что будет как-то иначе. Что ее не бросят под кайфом обнаженной на полу какого-то клуба. Зато как бросили. Так, что в голове теперь и сомнений нет по поводу ее дальнейших действий.       Девушка неспешно натягивает разбросанную по всей комнате одежду под тихое сопение со стороны дивана. Синяк на предплечье останется главным аргументом невиновности Йеджи в будущем. Все изначально было спланировано так, чтобы репутация Хван, за которую она так трясется, не пострадала. Да и к тому же, так будет легче всем. Так будет проще. Так Йеджи наконец станет свободной от нее и ее навязчивости.       Время близится к утру. Лучи яркого солнца падают на беззаботно спящую на диване девушку и наверное, это последнее воспоминание, которое Рюджин хотела бы забрать с собой — спокойная Йеджи, которую больше ничего не беспокоит так, как беспокоило раньше.       Рюджин аккуратно проводит ладонью по чужой голове, приглаживает выбившиеся пряди. Слезы выступают в уголках глаз. Она почти невесомо касается губ Йеджи своими, на прощанье. Мягко сжимает в собственной ладони чужую. Но ей пора. Слезы стираются тыльной стороной ладони, она не хочет делать это в сожалении.       Шаг, второй к небольшому балкончику. Рука тянет ручку двери и когда пути обратно уже нет, она поворачивается в сторону комнаты, где все также спокойно спит Йеджи. — Я люблю тебя. Прости, если сможешь, — кривая улыбка и шепот теряется в тишине комнаты. И шаг в неизвестность.       А дальше. Шум машины, у которой разбили стекло. Резкий подъем Хван. Бег по сторонам. Поиски Шин. Мигалки скорой помощи. Навсегда поблекший взгляд Йеджи, после выхода на балкон. Эта картина теперь будет стоять перед ее глазами всю оставшуюся жизнь.       Рюджин оказалась единственной из них, кто и правда умел отличать любовь от чего-либо другого.

***

ты больнее, мне больнее

кровью в сердце все сильнее

      Сколько она уже не выходила из своей квартиры? День? Неделю? Месяц? Она уже очень давно не считает. Каждый день просыпаясь с едкой и вымораживающей мыслью: «Это твоя вина. Если бы не ты, она бы никогда так не сделала.». И было бы проще, если бы такие мысли посещали ее только тогда, когда она размыкает свои глаза, тяжело дыша после очередного кошмара, часа в четыре ночи, но она, будто находится в бесконечном потоке навязчивых идей и раздражающего всего, кто не она.       После случившегося все шло будто по порочному кругу: желтые заголовки в СМИ «Участница ITZY Шин Рюджин не смогла справиться с собой в состоянии наркотического опьянения и покончила с собой», звонкая пощечина от Минхо, резкий уход группы в рест, предупреждения менеджеров о том, что теперь каждую будут проверять на наркотические вещества, уход от наркотиков, ночи в жутких ломках, публичные похороны Рюджин, ненависть почти всех девочек из группы, полная изоляция не только от пространства шоу-бизнеса, но и от всего мира. Все, абсолютно все, что она когда-либо строила, разрушилось по ее же собственной вине.       Ее мир рухнул дважды. Ядерным ударом размозжил остатки прошлого, чего-то хорошего, за что она держалась из последних сил. Токсином прошелся по всему телу. Уничтожил все живое, честное и правильное, что когда-то было у нее на подкорках разума. И наконец заразил едкими химикатами почву так, чтобы расти на ней уже ничего никогда не смогло.       В разы жилось легче, когда единственным токсином в ее теле были только наркотики и алкоголь. Иллюзия собственной силы и несгибаемости ни под чем. Когда в голове не было не единой мысли, не было морали, правил и бед. Когда она еще была рядом.

я устала, а ты нет

ты не знаешь мой секрет

      Рука тянется к полуопустошённому стакану воды на прикроватной тумбочке, который кажется, уже получил прописку здесь. В горле сухо. Уже давно. Глоток, второй. Жидкость ненадолго освежает, но не проходит и пары минут, как вновь что-то мерзкое, будто комом, возникает в горле. Еще одно из последствий употребления — постоянная сухость. В горле, настроении, в жизни в целом.       Ее лицо не выражает ни единой эмоции. Сплошная пустота. У нее нет смысла просыпаться завтра, нет мотивации, чтобы сделать этот день хоть немного отличающимся от множества предыдущих. У нее теперь будто нет ничего. Йеджи чувствует себя резко осиротевшим ребенком, у которого за секунду исчезли все родственники, без которых, шансы существования сводятся почти к нулю. Да и смысл этого существования? Легче сделать так, как сделала Шин, да только сил нет.

растворяю все сильнее

все живое в твоём теле

      Небольшая книжечка в кожаном переплете — единственная вещь, которую она забрала из квартиры Рюджин без чьего-либо ведома. Строки ее украшены аккуратным почерком, хранящем множество мыслей, эмоций и даже стихов Шин, теперь они обрамлены и небольшими рисунками по бокам страниц, набросками, которые приходили Хван в голову, когда она из раза в раз читала одни и те же строки. Ничего она в своей жизни еще не ценила и не хранила, но кажется, эту книжечку она заберет с собой в гроб — под подушку. Не даст больше никому увидеть того личного и сокровенного, что хранят в себе эти страницы.       Она вновь достает ее, вновь поддается этому соблазну того, чего уже больше никогда не будет. Сердце сжимается каждый раз как в первый. Пожалуй, это последняя в мире вещь, которая может вызвать у нее хоть какие-то эмоции. Хван будто ни разу не видев, изучает каждое слово, каждую буковку. Проводит пальцем по шершавой бумаге в надежде вновь почувствовать ее рядом. Ощутить ее объятия и поцелуи, которые ценить по-настоящему начала только после того, как окончательно потеряла.

ты мой страх и мой покой

для тебя я просто смоль

      Хван поджигая сигарету, также лежавшую на полке неподалеку от стакана воды, продолжает читать, так надо, просто потому что она не вынесет это без никотина, но и без книжонки она этой ни дня представить не может. И никогда не сможет. Не сможет отпустить.       Это будто жестокая пытка, наказание за то, что она когда-то делала. Как в детстве, когда за плохое поведение родители могли играть с ней в молчанку неделями, пока она не осознает своего проступка. А сейчас она осознала, уже более чем. Она больше не будет так. Не будет издеваться ни над своими чувствами, ни над чувствами Рюджин, не будет делать Шин больно, не будет, честно. Но почему же эта игра не кончается, почему она не может выбраться из этой вечно удушающей ее клетки.

ты во мне рассеешь розы,

обрамленные шипами

      «А я тебя нет» — Йеджи уже никогда точно не вспомнит тот вечер, но почему-то конкретно эта часть диалога останется в ее памяти навсегда. Каждый день будет ранить сильнее, резать по свежим ранам, всегда напоминать о том, что она сама себя лишила смысла этой жизни.       А я тебя нет, никогда не захочу отпускать больше — хочется продолжить, придумать тысячи, миллионы вариаций, которые не будут ранить ни чьи чувства, которые не приведут их именно к такому финалу, которые не станут причиной гибели, как оказалось, самого родного, человека на планете.

я тебе отправлю прозы

след чтоб навсегда оставить

      Йеджи никогда не занималась такой ерундой, как додумывание или переосмысление фраз, сказанных в прошлом. Никогда не задавалась вопросом, каким будет ее последний диалог с друзьями или родителями. Ей просто было не до этого — вся ее жизнь с подросткового возраста это попытки построить успешную карьеру. У нее не было и шанса на ошибку, ведь шоу-бизнес в ее стране — это буквально минное поле, если разорвет, то раз и навсегда.       Именно поэтому она пыталась быть правильной. Она пыталась быть хорошим лидером своей группы, заботливым и добрым человеком, буквально эталоном в глазах фанатов. Когда девочки, в самом начале их карьеры, могли позволить себе иногда не прийти на репетицию или выпить перед выступлением — Йеджи до последнего держала образ правильного человека. И ее план шел почти идеально, ровно до того момента, пока она сама не стала тем самым главным страхом — пока она сама стала неправильной.       Разве правильно заглядываться на коллегу по группе во время многочисленных репетиций? Правильно, когда сердце пропускает множество ударов, при мимолетных касаниях с ней? Правильно думать о ней все свое свободное время, заранее зная, что все ее попытки изначально были тщетны? Насколько правильно вообще любить девушку другой девушке?       Единственным выходом тогда и стало — забыться, сделать вид, что этих неправильных чувств никогда и не было. Но почему же, если эти чувства такие неправильные, до сих пор ранят хуже всяких переломов и ссадин. Почему она тогда под постоянным давлением общества и компании выбрала путь — делать так, как делают все.       Курит траву, но не нюхает же еще. Нюхает, но не колется, ничего страшного не будет, она просто развлекается, она просто нашла единственный правильный способ. А когда последняя стадия уже достигнута, нет ни совести ни упреков, а главное — нет тех неправильных чувств, мешающих держаться ей на плаву в этой индустрии.       В этот раз карандаш в блокнотике оставляет не причудливые узоры и небольшие рисуночки, строки, которые она один раз заметила в этой книжечке стали личным вдохновением. Стали частичкой души, которую захотелось продолжить, потому что она сейчас и пишет что-то личное и сокровенное, как когда-то делала Рюджин.

В утренний сонный час,

Под гулы громких машин,

Я, кажется, полюбила тебя

Шин Рюджин

      Книжечка закрывается. Когда-то она должна покончить с этим, но это точно произойдет не сегодня.

***

      Ей хочется верить, что теперь она готова ко всему, как они и повторяли это с менеджером — меньше эмоций и сопливых реплик, больше точности фактов и заученных фраз. Эта конференция ее первый публичный выход после произошедшего.       Она здесь совершенно одна не только морально, но и физически. Девочки не придут. Во-первых не смогут сейчас говорить об этом, во-вторых потому что здесь Йеджи. Они ненавидят ее, почти каждая, кроме Лии, написали Хван пару нелестных фраз в мессенджере, напрямую обвиняя ее чуть ли не в убийстве. Чхве пару недель пыталась поддерживать контакт с Йеджи и помогать пережить это, но после, видимо, поняла, что смысла особо и нет — Хван сама выбрала безвыходно зарыться на дно.       Серая толстовка, джинсы и черная кепка — все для того, чтобы даже сейчас, где все внимание будет обращено только на нее, была хоть какая-то попытка спрятаться. Неуверенный шаг в сторону журналистов. Тяжелый выдох. Вспышки камер. Ну началось. — Йеджи, как настрой девочек внутри группы после такой потери? — и так уже какой месяц после ее официального выхода из реста.       Она лидер. Она должна быть сильной. Она должна снова быть правильной, она должна быть опорой для остальных. Должна заботиться и оберегать девочек от подобных вопрос. Должна принять весь медийный удар этой потери на себя.       Но почему именно сейчас, под столом, так, чтобы никто наверняка не увидел, пальцы начинают предательски дрожать, а в горле вновь появляется противный удушающий ком. Она вовсе не похожа на ту, кем она была на публике до этой ужасной трагедии. Даже под огромным количеством косметики уже не получается срывать синяки под глазами, не получается выдавливать эту «нужную» улыбку, которой их учили еще будучи трейни.       Молчание. Вспышки камер не перестают слепить и без того постоянно красные от слез глаза. Она пытается вспомнить сразу все нужные и правильные фразы, которые они тренировали менеджером перед этим выходом, но почему-то сейчас у нее не получается выдавить из себя ничего, кроме невнятного мотания головой из стороны в сторону, с немой просьбой просто пропустить этот вопрос и перейти к следующему, желательно совершенно на другую тему. — Йеджи, вы ведь были достаточно близки с Рюджин, как вам дается этот период? — «опять?» — единственное, что сейчас читается от отличающихся глазах Хван.       И слезы почему-то сами начинают градом капать с ее глаз. Она пытается натянуть кепку на лицо как можно сильнее, только бы никто не видел ее позора. Но вновь вспышки камер, она уже не обращает на них внимание, утыкается лицом в стол, задыхаясь в плодах собственной истерики. Это невыносимо. Так невыносимо без нее сейчас. Всегда было невыносимо без Рюджин, но поняла она это только сейчас.       Йеджи находит в себе силы чтобы подняться, чтобы хоть как-то продолжать держать лицо сильного лидера, человека, которым она когда-то так мечтала стать, но по итогу своими же руками разрушила все то, что когда-то строила — образ, группа и та, как оказалось, никому ненужная правильность. У нее получилось стать правильной, но вот, когда желание смогло воплотиться в реальность, пришло осознание, что эта цель не оправдала тех средств. Так противно от себя. — Да, мы были близки, — Йеджи не смотрит в объективы камер, рассматривает потолок, видимо, в попытке найти там что-то интересное, кусая губы, — Я очень любила Джини, — и после этого разум будто застлевает пелена.       Все обсуждают что-то, записывают каждое ее слово, огромное количество людей с разных сторон, а она просто перестает их слышать. Йеджи будто здесь вовсе нет, только сквозящий шум в ушах. Все тело трясет, дрожащими руками она пытается открыть бутылку с водой, чтобы хоть немного прийти в себя. Но когда механизм перестает поддаваться воздействию, единственное, что улавливает взглядом Хван это растерянный вид менеджера, который пытается быстро закончить все это действие. — Говорят, Рюджин нашли с множеством засосов на теле, кто был ее любовником?       Она как всегда всех подвела. Мысли скапливаются в кучу, кажется она вот-вот потеряет сознание или вовсе умрет, но может быть так будет лучше для остальных, может быть так они наконец смогут быть вместе, там где нет правильного и неправильного, там, где ей не придется прогибаться под рамки индустрии, там, где она сможет быть собой. — Неужели никто из группы не знал о ее зависимости?       Каждый звук теряется в пустоте, а в глазах начинает темнеть. Так дурно она себя давно не чувствовала. Живот крутит в адской боли, голова перестает иметь какой-либо вес. Тело трясется все сильнее с каждой секундой. Дыхание сбито. Ее кидает то в жар, то в холод. — Прости, мне, милая, прости, — последнее, что удается прошептать дрожащими губами в этом круговороте мыслей, перед тем как окончательно сдаться.       Перед тем, как от собственного бессилия потерять сознание на глазах у множества людей.

***

      Поздняя ночь. Тьма настолько поглотила территорию коттеджного поселка, где находится их семейное пристанище, что звезды видно ярче, чем когда-либо. Йеджи хочется вечно стоять так: в полной темноте, сигаретой в руках, смотреть на звезды, пересчитывать каждую, пальцем очерчивать созвездия. Видеть то, что доступно не каждому.       Прошло ровно два года с того дня. Карьера понемногу вновь начала двигаться с мертвой точки, но уже сольно. "Больше никаких групп" - пообщела она себе, после окончательного распада той одной и навсегда любимой.       Она больше не сидит каждый день дома как отшельник, но никогда не забывает, ищет в каждом новом лице, слышит в каждом новом голосе. Когда кто-то говорит, что пишет стихи она с искренним интересом вслушивается в каждую строчку, но всегда приходит к выводу, что лучше, чем в книжке, хранящейся у нее под подушкой уже никогда не будет.             Йеджи с того момента успела набить множество татуировок по всему телу, выступала с концертами в поддержку квир-сообщества и даже публично рассказала о своей ориентации. Сделала все, что раньше на корню пресекалось образом правильности.       И на удивлении на это не последовало столько ненависти о которой она думала все годы находясь в группе, а наоборот множество поддерживающих сообщений баббл. И отношения с Минхо со временем наладились и девочки смогли простить ее. И все вроде хорошо в ее жизни, да только все равно не хватает частички ее сердца и не никогда уже не будет хватать.       Сигарета уже почти сгорела до фильтра, но тушить ее не хочется, хочется обжечься, почувствовать хоть капельку той боли, что чувствовала Рюджин все то время, пока Хван отвергала ее.       Только спустя столько времени она наконец поняла, что никогда еще не встречала таких сильных людей как Шин да и не встретит уже никогда. Она была такой одна и навсегда останется единственной в ее мыслях.       Никогда ни по одному, даже самому правильному, мужчине Йеджи не страдала сколько страдала по Рюджин. Никогда так не любила, хоть и боялась этого. Она ведь всегда была бы готова любить Шин, если бы это не означало любить девушку. Если бы это не означало быть неправильной. - Спасибо тебе за все, - обращается куда-то к звездам Хван, - Люблю тебя, - и на щеках появляется еле заметная влага.       Будто в ответ ей по небу пролетает звезда. Надо бы загадывать желание, но загадывать уже нечего, чудес в мире не бывает. Она повзрослела и не верит больше в сказки.       Но стоило ли это ли это взросление своих жертв? Определенно нет.