лихорадка

Теодор вгрызается в её сердце своими идеально-ровными зубами, въедается ей в кожу тёмными отметинами прикосновений, что не свести как бы не захотел. Он весь в ней. Циркулирует по венам, жжёт своим именем внутреннюю сторону век и дробит грудную клетку своим: «Ты мой лучший друг, Бель.» А ей рассмеятся хочется громко, ударить его по идеально-выбритой щеке, встряхнуть хорошенько и сказать: «Тогда херовый из меня друг.» Но она лишь улыбается мягко-надколото, утыкается носом в его плечо и шепчет тихое, почти надрывное: «Конечно, Тео. Друзья.» У неё на функционирующем в груди органе число трещин, наверное, перевалило сотню. Это ничего. Она переживёт. У них с Тео за спиной долгие годы дружбы, пьяные редкие поцелуи и взаимная дружеская любовь. Ей эта дружба ножом между рёбер, но она не позволяет себе даже намекнуть ему об этом. Слишком любит. Изабель клеит на своё четырёхкамерное очередной пластырь и перематывает его бинтом, чтобы не вывалилось из груди. Нотт лихорадочно бредит кем-то, но не ею. Тонет в янтарных тёплых глазах, выискивает взглядом непослушные кудри и теряется в ярко-красном омуте. У Изабель Дюбуа,к слову, тусклые ледяные глаза, идеально-прямые пряди и ненависть ко всему красному. Не подошла по всем параметрам. Холодные губы обмораживают фарфоровые ключицы, притупляют острую боль в грудной клетке. У них с Драко общего гораздо больше, но она отчаянно продолжает болеть/температурить/бредить коньячными глазами, а он слишком пристально искать взглядом кудрявую копну волос. Они пытаются вытравить-вытрахать из головы переглядки тех, кто давно тахикардией в груди, заглушить больную лихорадку «любовь» мокрыми поцелуями на бледной коже. Выходит,мягко говоря, не очень. Изабель выблёвывает осколки растоптанного в грудной клетке сердца, режет гортань и ротовую полость стеклянной крошкой, когда её неизлечимая болезнь зарывается длинными пальцами в мягкие кудри. Ей бы сбежать. Бежать, бежать, бежать… Не оборачиваясь. Сбивая ноги в кровь. Оставить за спиной всех, даже самых родных людей. Оставить его. Попытаться вырвать с корнями болезненную любовь и привязанность. Вот только её не спасти. Не починить. Она сломанный механизм. Брак. Товар, не подлежащий для потребления. Поэтому она, как и подлежит сдержанной французской леди молча глотает скупые слёзы, обезбаливает открытую рану крепким огневиски, что жжёт гортань и сдавливающим лёгкие дымом маггловских сигарет, которые он так любит. Он вообще много что маггловское любит, как оказалось. У них на предплечиях уродливые устрашающие отметины, что травят пульсирующую в венах кровь чёрной магией. Он приходит к ней помотанный, израненный сукой-любовью, пахнущий крепким алкоголем и табаком с недельной щетиной на острых скулах. Тычется носом в её колени, обхватывает руками бёдра и скулит/рычит/плачет, проклиная всех вокруг, ненавидя весь мир. Ей бы оттолкнуть его резко, выставить за дверь и посмеяться в лицо, сказать о том, как он жалко выглядит. Но у Изабель он слишком глубоко под кожей. Настолько, что не искоренить, не вырвать из фиброзно-мышечного органа. Поэтому она запускает ладонь ему в волосы и шепчет тихо-тихо: «Я рядом.» Потому, что для неё он всегда будет на первом месте. Свою боль она перетерпит. Привыкла.