I don't want to love

Лиза ненавидит цветы и всё, что с ними связано. Терпеть не может абсолютно любое цветущее растение; но существует та разновидность, тот самый сорт, к которому всякого отвращения у неё больше всего – это чёртовы лотосы. Цветы, тонкие лепестки которых с лёгким розовым отливом, распускаются где-то в груди. Со временем те становятся бледнее и превращаются в белоснежные. Цветы, означающие процветание, здоровье и, как бы парадоксально не звучало, долгую жизнь, даже в данную секунду пускают свои корни всё глубже, тщательнее путаясь между органами. Тонкие стебли обвивают их подобно змеям, удушающим свою жертву. Андрющенко это чувство не выносит, задыхаясь каждый раз от острой боли в лёгких; еле сдерживается от новых позывов тошноты, смаргивая со слезящихся глаз тонкую пелену. Девушка готова всё отдать, если хоть кто-то сможет вбить в её голову истину, что до добра эта затея явно не доведёт: болезнь от невзаимности беспощадно разобьёт Лизу на мелкие кусочки, словно хрустальную вазу, которую будет невозможно склеить. Однако, эти попытки уже были бы бессмысленными, потому что запущенный процесс – почти невозвратимый. После каждого приступа, при котором мерещится такой знакомый силуэт, бедное сердце колотится как бешеное, вибрацией отдаваясь во всём теле, отчего по истощавшей коже пробегают мелкие мурашки. Горло саднит болезненно, потому что раздражения не успевают зажить прежде, чем наружу вырвется новый пучок бархатных лепестков. За полученный опыт стало доходчивым как минимум следующее: любовь губит. Она убивает слишком мучительно, разрушает; а если эта самая любовь нескладно невзаимная, то вовсе режет не хуже раскалённого ножа по маслу, рассекая организм в поисках еле бьющегося сердца. Нежные лепестки лотоса являются этим ножом. Они причиняют нестерпимую боль, уничтожая всё на своём пути. Лиза сделала тяжёлый вздох, трясущимися руками держась за крышку унитаза. Её уставший взгляд падает на светлые лепестки с каплями алой крови, подмечая, что листков стало больше. Идиотские, идиотские лотосы. Горло противно дерёт, будто секундами ранее кто-то пытался исцарапать его изнутри. Неприятная горечь осела на языке, заставляя морщиться. Цветочный вкус ни разу не сладкий: он терпкий, достаточно горький, его трудно перебить чем-то другим и с ним тошнотно свыкаться. Такие приступы постепенно стали рутинными, но всё ещё являлись ужасно неприятными: навряд ли найдётся человек, которому понравится подобное ощущение. Андрющенко обычно просто тихо вставала и уходила от друзей, мягко улыбаясь им в утверждении, что всё в порядке. Никто не знал о её секрете. Стоит ей почувствовать рвотный позыв или увидеть, как фигуры людей начинают размываться, она надевает выработанную нейтральную маску на лицо, как можно быстрее уходя куда-нибудь подальше, чтобы после увидеть очередную порцию кровавых лепестков. Почти никто не замечал резкую смену поведения девушки: несмотря на невозмутимую мимику лица, её руки постоянно подрагивали, и в случаях, когда становилось конкретно плохо, она знатно нервничала, пока образ бесстрастия давал трещины. Лиза всё реже выходила из дома, а её глаза были вечно красными. Девушку сильно бил недосып, отчего последовал нездоровый, бледный тон кожи. Фигура стала худее. Из состава подружек Идея стала исключением: она увидела подвох раньше всех. Тогда девушка начала беспокойно расспрашивать Лизу о самочувствии, искренне не понимая, как та могла такое скрывать. Очевидно, что вероятность заболеть ханахаки стремилась к нулю, но, как оказалось, Андрющенко была крайней неудачницей, раз попала в этот круг исключений. Лиза благодарна Сверчковой за то, что она держалась рядом. От мысли, что с кем-то можно поделиться своими переживаниями, становится легче. Подруга придерживала Лизины волосы, если очередной болезненный приступ случался совсем внезапно, и приходилось буквально убегать в укромный угол; Идея гладила по спине, приносила воду, и сопровождала девушку на каждый последующий приём ко врачу, держа ту за руку, передавая поддержку. Сверчкова долго выпытывала, на кого именно случилась такая реакция организма Лизы, чтобы хотя бы иметь представление об этом человеке. Андрющенко долгое время сопротивлялась, уклоняясь каждый раз от вопроса, словно от какого-то кинжала, летящего прямо в неё. Но в последующем ответ и не понадобился: Идея всё поняла по светящемуся взгляду, который, будучи в компании девушек, подруга кидала на неё. Идея долго что-то бубнила себе под нос, она не верила в происходящее. Мысленно, возмущалась о том, кто заставил чувствовать такую боль Андрющенко. Но на деле же ничего не говорила, молчала, проглатывая слова. Лизе очень тяжело. Быть зависимым от кого-то – ужасно трудно, больно. Эта тяга разбивает сердце вдребезги. Она затуманивает разум, навевая надежды на счастливое будущее, которому не суждено сбыться. Эти бабочки порхают в животе настолько активно, что начинают приносить боль. Эта зависимость – вечная борьба между «Мне всё равно» и «Убейте меня граблями, я не хочу чувствовать». Очередной приём: кругом фразы, которые успели зазубриться. Пустой взгляд Лизы блуждает по просторному кабинету, который давит своей неуютной пустотой. Слова недовольного врача пролетают мимо ушей, потому что уже давно звучит всё одно и то же. Надежда на то, что лечение поможет, облегчит мучения, принеся хоть каплю спокойствия в этот бушующий океан, пропала совсем. Идея ждёт девушку за дверью, скорее всего нервно подрагивая ногой из-за волнения, она всегда так делает. Лиза делает глубокий вздох, ловя расфокус зрения, уходит в свои мысли. Сверчкова заставила прийти сюда: она всё ещё пытается сделать что-нибудь, как-то помочь, уменьшить риски летального исхода. Она всем сердцем переживает за подругу. – Вы же понимаете, что операция здесь необходима, – доктор нервно снимает прямоугольные очки в тёмно-синей оправе, уставши потирая переносицу. Он смотрит на девушку напротив с недоумением и сочувствием. Жалеет. А Лизу тошнит от этой жалости не хуже, чем от чёртовых цветов. – Зачем это? Ведь риски рецидива очень велики даже после неё, – Андрющенко переводит безразличный взгляд на врача, искренне не понимая, для чего всё это. Она не верит в лечение препаратами, понимает, что единственный, кто теоретически способен ей помочь, находится в паре кварталов отсюда, и если этот вариант обречён, медикаментозный – тем более. Лиза помнит, как всё началось: мороз прошёлся по коже от обнаружения перед собой маленьких лепестков с каплями крови, после внезапного порыва тошноты. Всё сопровождалось диким кашлем, тяжёлыми вздохами, потоками слёз и паническими судорогами. Но сейчас, цветы разрослись, почти полностью заполняя собой грудную клетку. Те медленно, словно играючи, добираются до сердца, чтобы и его захватить в свой капкан. Сжать сильно, пока оно будет замедляться. Потому девушка устала слышать, что осталась какая-то там надежда на выздоровление: будь то операция, или очередные горсти таблеток, которые по объёму могут заменить приёмы пищи. Лиза и ко врачу ходит нехотя, лишь из-за Идеи, что берёт её за руку крепко сжимая, ведёт в больницу, ожидая каждый раз в коридоре новых вестей. – Вы на второй стадии, ещё есть возможность вылечить вас, – доктор настаивает: было мало людей с данной болезнью, и ни один так яро ещё не отказывался от лечения. Никто, кроме Лизы. – Неужели вы не хотите вздохнуть полной грудью? Не задыхаясь в очередном приступе кашля? Лиза лишь чуть усмехается, закидывая лямку от шоппера обратно на плечо, пока встаёт с кресла. Ей не о чем с ним разговаривать. С мыслью о том, что добровольно она сама здесь больше не появится, девушка подходит ко входной двери, кидая напоследок: – Спасибо, что пытались мне помочь. Она выходит щёлкнув дверной ручкой, и выискивает глазами Идею, которая привела её сюда. Та была около автомата с кофе, ожидая свой любимый напиток за несколько десятков рублей. Хмурит светлые брови, как всегда, нервно постукивая ногой по полу. – Заждалась? – Лиза подходит к девушке, закидывая руку на напряжённое плечо. – Конечно, что сказал врач? – быстро перевела всё внимание с дешёвого кофе на подругу, с вопросом заглядывая в глаза. – Всё так же, – Андрющенко слабо улыбается, выхватывая пластиковый стаканчик из чужих рук. Она делает маленький глоток сильно сладкого напитка, чуть морщась из-за этого. – Не зевай, а то всё пропустишь. Идея нарочно сводит брови к переносице, делая лицо серьёзней, а из глаз так и сверкают маленькие молнии вместе со смешинками. Она готовится к жаркому спору, но стоит ей открыть рот, как ее прерывают на полуслове: – Если ты не забыла, мы обещали прийти к Вилке, – напомнила Лиза, вручая стаканчик с кофе обратно. Она предвидела тираду, которую хотела вылить на неё Сверчкова, – Я хорошо себя чувствую, не волнуйся, – невинно улыбнулась. Девушка не хотела, чтобы Идея так сильно переживала за неё, находилась всё время рядом, привязываясь всё сильнее. Лиза смирилась, а вот Идея – нет. Лиза понимает её, но от себя оградить хочет, чтобы та потом не так страдала. В голове она видит картину, как та плачет навзрыд, открывая очередную пачку сигарет и запивая всё дешёвым, невкусным вином. Лиза точно не хочет этого. Сверчкова устало кивает, не говорит ни слова, переключаясь на то, как подушечки пальцев обжигает стаканчик с горячим напитком в её руках. Лиза направляется к выходу из больницы, доставая из кармана ветровки телефон, чтобы проверить время. Следующий приступ должен быть нескоро. Она обернулась, чтобы поторопить подругу, которая еле шла сзади. Обе сделали глубокий вдох свежего воздуха, когда вышли из здания. Атмосфера больницы им не импонирует; Лизе никогда не нравился этот запах. Она передёргивает плечами и водит носом по сторонам, высматривая, куда приедет заказанное такси.  – Вон машина, – Идея показала на авто, которое уже ожидало их, кажется, несколько минут. Девушка диктует адрес сразу, как садится на сиденье. Далее, дорога сопровождается тишиной; подруга не начинает разговор, и Лиза за это её мысленно благодарит. Хочется помолчать. Раньше Андрющенко размышляла, каково это – умирать. Сейчас, к сожалению, она может дать ответ. Это больно, безумно больно. Знать, что ты погибаешь изнутри, и болезнь прогрессирует каждый миг, крепче оседая в организме – ещё тяжелее. Ханахаки – болезнь действительно красивая для всяких романтизаторов или фетишистов, но на деле, это нечто страшное, убивающее быстро и незаметно. Поездка оказалась короткой, что даже удивило, когда за окном показался знакомый подъезд. Девушки вышли из машины, предварительно заплатив за поездку, набрали знакомый номер в домофоне, быстрее поднимаясь в квартиру. Долгие объятия, шумные разговоры ни о чем, громкий смех; подобная атмосфера раньше Лизе не нравилась. Она не особо любила находиться в шумных компаниях, где много народа, предпочитая отсиживаться дома с очередной книжкой или сериалом. Но теперь, хотелось насладиться их обществом, смеясь над очередной выброшенной шуткой Амины и слушая на фоне родной голос, по которому она бы действительно скучала. – Где вас носило? Пропали со всех радаров, так ещё и опоздали? – Вилка закинула в рот очередную пластинку мятной жвачки, заинтересовано следя за всеми. – Да так, дела были, – Лиза хитро улыбнулась, протягивая ладонь вперёд, намекая на то, чтобы девушка поделилась. Та только глаза закатила, выдавливая из пачки белую пластинку. – Что за дела? Или это секрет масштабный, – Рони подключилась так же быстро, как и Андрющенко, вытягивая ладонь перед носом Виолетты. Она пробубнила что-то себе под нос, укоризненно замечая, как перед ней увеличивается количество людей в геометрической прогрессии. Это заставило пустить смешок, что перерос в смех компании. Доставать жвачку при всех – не самая лучшая идея. – В больнице мы были, – Идея сказала это слишком быстро, не успев сообразить, что, возможно, она сказала больше, чем стоило. Идея испуганно посмотрела на Лизу, что уже недовольно посматривала в её сторону. – Что-то случилось? – хриплый голос раздался где-то справа, заставив Андрющенко вздрогнуть, упираясь взглядом куда-то в стол. Она нервно перебирает пальцы, прокручивая на них кольца. Организм резко начал реагировать: сердце ускорило своё движение, что эхом отдавалось в ушах. «Они не могут сейчас узнать об этом. Нет. Нет. Нет.» – проносится в её мыслях прежде, чем она переводит волнующиеся глаза на Идею. – Могу ли я... ? – Идея спрашивает шёпотом, чуть сжимая её ладонь. Она понимает, что подруге признаться в подобном страшно до дрожи в коленках, но... Это нужно. Скрывать болезнь скоро станет невозможным, а подруги действительно заслуживают знать об этом. – Нет, – Андрющенко жёстко осадила девушку, сказав тоном ниже чем следовало, качая головой из стороны в сторону. – Всё хорошо, просто небольшие проблемы, – обращаясь уже ко всем, Лиза натянула улыбку, утверждая свои слова. – Кисуль, ты же понимаешь, что можешь нам всё доверить, – этот чёртов голос, эта чёртова особа. Лизе выть хочется от них раненым волком, от этих случайных прозвищ. – Конечно, – Андрющенко впервые за весь вечер смотрит на Киру, сталкиваясь с чужим тёмным взглядом. Кто-то что-то говорит на фоне, пытаясь перевести тему, наверное, это Амина или Вилка, а Лиза не слышит, словно все звуки вокруг пропали. В висках гудит, в голове белый шум. В её глазах всё плывёт, сливается с фоном, и обеспокоенные карие глаза смотрят прямо на неё в данную минуту. Лиза быстро, насколько это возможно, хватает телефон, щурится, пытаясь разглядеть время. Приступы не могут быть так часто. Пока не могут. Однако, тошнотворный позыв говорит всё за себя. Воздуха катастрофически не достаёт, а хриплый кашель вырывается наружу. Андрющенко подлетает с дивана, быстрым шагом направляясь к ванной комнате. Она трясущимися руками открывает деревянную дверь. Сил закрыть её за собой уже не было, она опустилась на колени, ухватываясь за крышку унитаза, и почувствовала очередной ком в горле вперемешку со слезами, что начинали застилать глаза. Идея понимает всё моментально, замечая побледневшую подругу, вскакивает сразу же следом, направляясь за ней. Выдаёт лишь тихое: – Блять. Вопросы от других пролетают мимо, пока девушка подбегает к сидящей на полу Лизе, начиная мягко поглаживать ту по чёрным волосам. Те чуть прилипли ко лбу из-за холодного пота. Недоумевающие девушки стоят в дверях и молчат, пытаясь понять, что происходит. Напряженная тишина повисла во всей комнате, разделяя пространство одними хрипами Лизы. Девушка поднимает свой уставший взгляд на Идею, стирая кровь с уголка губ. – Третья стадия, – один целый, окровавленный бутон, что красовался перед носом, подтверждает это. Похоже, время на исходе. Идея нервно прикусывает губу, заключая подругу в крепкие объятия. Она сильно зажмурилась, пытаясь не заплакать прямо тут. Хочется выплеснуть все эмоции, что накопились внутри, страх и беспокойство давили. Идея подобралась ещё ближе, как можно крепче обнимая. А Лиза почти ничего не чувствует. Её эмоции начинают потихоньку гаснуть; одна из побочек последней стадии. Девушка сидит в оцепенении, стараясь всё осмыслить. Сверлящий взгляд больно обжигает душу, но заставляет всё ещё держаться в этом мире, находясь одной ногой в могиле. – Теперь ты точно должна рассказать нам, – Алиса прерывает молчание. Девушки всё ещё стоят в дверях, обеспокоенные, не будет ли лишним сейчас подходить. Они боятся сделать подруге хуже. Переглянувшись с Идеей, в руках у которых Лиза уже расслабилась, и получив взаимные кивки, все решили потихоньку перейти в гостиную. Лиза падает на диван, упираясь пустым взглядом в одну точку, но пальцы продолжают нервно теребить кольца, прокручивая их по несколько раз. Слова застряли в горле. Напряжённая тишина заполоняла пространство. Идея была права. Долго скрывать не получилось бы. Тёплая ладонь выхватывает дрожащую руку, сцепляя их в крепкий замок. Андрющенко замирает, переводя испуганный взгляд на Киру. Мнимое тепло разлилось где-то в груди, словно пытаясь сжечь те цветы и отростки, которые там засели. Слабый кивок девушки подталкивает к разговору, и Лиза закрывает глаза, тяжело выдыхая. Будет тяжело. – У меня ханахаки. Первая фраза разбивает тишину, заставив компанию девушек ошарашенно посмотреть на брюнетку. Кажется, кто-то из них сейчас в неверии мотает головой из стороны в сторону. – Да, я влюбилась как дура, – нервный смешок вырывается из Лизы, пока она смаргивает слёзы. – Влюбилась не взаимно. Тяжело говорить о таком прямо перед причиной её страданий, с которой она всё ещё держится руками. – Что с лечением? – Виолетта сжала свои руки в замке, опираясь локтями на колени. – Его уже нет, – обнадёживает. – Всё может остановиться, только если меня полюбят в ответ. – Кто это? – Уже не важно. Лиза выдыхает, чувствуя, как чужая рука сжимает крепче. У них с Кирой всегда была фантомная связь: понимали друг друга с полуслова, смеялись с одних и тех же шуток, говорили иногда в один голос. Но для каждой из них эта связь была разной. У Андрющенко сердце чаще билось при виде Киры, застенчивая улыбка расцветала на лице, а глаза так и загорались. У Киры тоже. Но только та ведь в ответ не любила. Лиза знает точно. Неизвестность пугает даже больше, чем приближающаяся смерть. Лизе вдруг стало страшно, как будто степень серьёзности дошла до неё буквально только что. Терять близких подруг она не готова, уж точно не сейчас, когда только обрела какую-то ценность жизни, заключённую в них. Она обычно не задумывалась об этом, хотя сейчас кажется, что это ясно как день. – Когда следующий приём у врача? – Кира обводит большим пальцем кисть Лизиной руки. Её глаза слезятся, и она смотрит так, словно подругу уже потеряла. О, нет, это как раз именно то, чего так не хотела Лиза. Она не хотела рассказывать друзьям о болезни, чтобы не видеть эту боль при каждом взгляде на себя. Особенно, если этот взгляд принадлежит Кире. Девушка болезненно закусывает губу, стараясь не смотреть на Медведеву. Это невыносимо. – Уже поздно. – Никогда не поздно, завтра поедем вместе, – Лиза поднимает удивлённый взгляд, думая, что же на уме у подруги. Она ничего не говорит, слабо кивая головой, после чего устало откидывается на спинку дивана. ... Всё как в вакууме. Повисший в воздухе запах медикаментов бьёт в нос, заставляя морщиться, а светлые стены под лучами солнца своей яркостью режут глаза, вызывая головную боль. Была бы воля Лизы, она бы сюда ни за что не пришла. Теперь же она сидит здесь на следующий день после того приёма, ведь её практически силком заставили приехать снова. Она хмурится, и встречает всё тот же жалеющий взгляд врача. Всё вокруг то же, как и всегда, за исключением сидящей девушки рядом. Та держит её за руку, немного подрагивая всем телом, пока внимательно слушает каждое слово мужчины. – Как давно появился первый бутон? – врач обращается уже к Лизе, чиркая что-то на белом листе. – Вчера вечером, – взгляды людей в комнате давили не хуже, чем цветы на сердце. – Елизавета, – мужчина сложил руки в замок, серьёзно смотря на девушку. – Прошу вас, не отказывайтесь снова от лечения, шанс всё ещё есть. – Снова? – Кира переводит взгляд с врача на брюнетку, непонимающе вскидывая брови. Лиза молчит, долго всматриваясь в одну точку. Она вздыхает, чувствуя, как карие глаза прожигают её лицо. И сдаётся. – Хорошо, давайте попробуем лечиться. ... Андрющенко не уверена, что ей что-то помогает. Прошла неделя, а очередные горсти таблеток, которые она пьёт под бдительным присмотром, кажутся бесполезными. Кира сидит с ней рядом, проводя в этой палате всё своё свободное время. Лиза чувствует себя ужасно, осознавая это. Кира целые дни находится рядом с ней, а иногда и ночи, каким-то образом договариваясь с врачами об этом; когда приступы Лизы случаются неожиданно, привычные походы Киры с друзьями в клуб или выпить автоматически откладываются в сторону. Она отказывается от них всё время, говоря, что есть дела поважнее: девушка заваривает Лизе тёплый чай с двумя ложками сахара, укрывает побольше пледом, что бы та не замёрзла, интересуется каждый раз, как себя Лиза чувствует. Она разгадывает каждую ложь о хорошем самочувствии. Лизе лучше морально, но не физически. Ей приятно внимание от особенного для неё человека. Но в то же время она понимает, что та делает всё это, потому что переживает за Лизу как за подругу, ведь никаких поводов думать иначе – не было. Оттого и приступы нахлынывают всё чаще и болезнее, особенно, когда Киры нет рядом, и Андрющенко за это себя ненавидит. Её чувства её убивают. Слишком, слишком эгоистично. Кашель беспрерывно разрывает грудную клетку, не давая вдохнуть полной грудью. Но Андрющенко держится, пьёт лекарства вовремя и впервые за всю болезнь действительно хочет вылечиться, даже думает о том, чтобы согласиться на операцию, несмотря на риски возможного рецидива. Её как-то даже выписали на днях, предварительно проконсультировав с дальнейшим лечением. Она всё-таки согласилась на операцию, и, хоть никому и не сказала, назначила её через неделю. Лиза часто видится с друзьями, а также делает вещи, которые раньше не сделала бы: например, провести закат на крыше дома или сделать пожертвование в приют для животных. Как-то ей пришла мысль в голову, что сейчас – самое время. Новый приступ происходит внезапно для девушек, которые сидели на мягком диване большой компанией, смотря какой-то фильм. Подруги испугались, паникуя. Было невозможно привыкнуть к этому. Хоть девушки и знали, что Лиза лечится, но каждый новый раз пугались так, будто этот приступ может быть последним. Лиза чувствует себя ходячей клумбой, отхаркивая очередные лепестки с небольшими бутонами. Она беспомощно хватается за горло, которое изнутри разрывают очередные бутоны лотоса. В этот раз всё по-другому. Ей ещё никогда так катастрофически не хватало кислорода. Лиза начинает хрипеть, жмурится до ярких пятен под веками, глаза слезятся. Тёплая ладонь поглаживала в этот момент по спине в попытке поддержать, пока второй рукой Кира набирала скорую. В глазах Андрющенко всё плывёт, а боль слишком невыносима. Кира матерится, когда слышит от диспетчера, что все скорые машины заняты. – Твою мать, как можно быть такими беспечными? – она чертыхается, добавляя что-то о «Сраной скорой помощи» и «На поправку пошла, называется». Кира так сильно волнуется, и ей самой становится паршиво. Девушка вспоминает, куда положила свои ключи от машины. Лиза чувствует острую боль, сгибаясь, мучаясь от этой сложной пытки. И она в бессилие сдаётся, падает, пока Кира её трясущимися руками к себе притягивает в объятия. Она смотрит на бледное лицо Лизы, и ей страшно. Страшно от того, насколько оно бледное. – Я хочу сказать тебе кое-что, – хриплый шёпот вырвался из губ Андрющенко, заставляя взглянуть прямо в глаза. Нет, думает Кира, не нужно толкать эти прощальные речи как в драмах и книгах, слишком рано, это всего лишь очередной приступ, который пройдёт. Обязательно пройдёт. – Спасибо, что всё время была рядом со мной, – слабая улыбка промелькнула на лице, пока девушка содрогается на месте. Кира мотает головой из стороны в сторону. Слишком рано. Так внезапно, она не готова. – Нет, – на щеках появляются мокрые дорожки слёз. – Прошу, молчи, – тихий всхлип вырывается непроизвольно. Диспетчер пообещал направить к ним первую возможную скорую. Она обязана дождаться. Дрожащая ладонь ложится на щёку Киры, слабо вытирая влагу. Лизе тоже больно, ужасно больно, она не хочет прощаться. Образ девушки в её глазах мутнеет, и Лиза щурится, пытаясь запомнить его. – Я люблю тебя, – одинокая слеза медленно скатывается, а в глазах темнеет. Она слабеет на руках. – Ты только глаза не закрывай, – Кира хватается за чужое лицо, потряхивая его чуть-чуть. Её слезы льются беспрерывно, а сердце разрывается от боли, сжимая грудную клетку в тиски. – Мы справимся, только смотри на меня... – Мне всегда так нравились твои глаза, – уставший взгляд пробегается по Кире крайний раз, задерживаясь на чужом, красном от слёз. Тьма забирает окончательно. Она выдыхает, и её рука падает вниз, пока её сердце делает последний тихий стук. Кира кричит, громко и горько. Она не готова к этому. Девушка похлопывает Лизу по щекам, умоляя посмотреть на неё. Грудь сжимает от боли внутри. Она трясёт чужие плечи, девочки вокруг подлетают к ней, тоже плачут, обнимают, Кира и не помнила, что не одна в квартире. Она мотает головой, отталкивает всех вокруг, крепче стискивает тело Лизы в объятиях, и ревёт, сдирая горло. Кира не знала так много. Эти мысли убивают её, прямо здесь, рядом с ней, девушкой, которой не успела сказать так много. Она полюбила. Но любовь не всегда бывает счастливой.