pas touche

Я гашу свет на балконе, Всюду забытые лица. Ты мою душу не тронешь, Моя душа словно птица.

Хенджин откровенно не любил свой день рождения и популярность в университете. Потому что не праздновать и не позвать добрую половину — грозиться испортить себе жизнь миллионами ярлыками. А если праздновать, то там обязательно будет он. Воспоминания о них до сих пор кровоточат, не заживают и дают о себе знать в дрожащих пальцах. Он везде — в университете, в мыслях, во снах. На устах. Два года нежных чувств и касаний не забываются по щелчку пальцев, он все ещё любит. От этого сердце билось об грудную клетку с большей силой, а рёбра ломались за считанные секунды от груза воспоминаний. Отчаянно хотелось выкурить остатки своей любви. Он давно забыл и смирился, Хенджин до сих пор курит в комнате и питается своими слезами. Потому что тяжело — они оба были переполнены, они оба обожали, оба были зависимыми. Но зависим был только Хенджин, потому что ломка была удушающей. Шрамы после любви не проходят, они напоминают о себе каждое утро и, кажется, он сходит с ума каждый раз, когда запястья, полностью изрезанные чувствами, предательски ноют и просят остановиться. Но он не останавливается. Невозможно становится, когда на праздновании он замечает его. До чего знакомые белоснежные кудри и эти прелестные ямочки на щеках, которые он целовал каждое утро, потому что просто обожал их. Оказалось, обожал и целовал он не один. Сразу думается о причине: почему он пришёл сюда, когда сам изменил собственным чувствам? А сердце, измученное слезами и лезвиями, пытается все ещё надеяться, что это попытка все исправить. Хенджин, одурманенный чувствами, заебавшийся от пустоты и холода, принял бы его обратно. Принял бы и пожалел. Поэтому сейчас, среди сотен забытых лиц, он внушает себе, что его лицо обязано быть забытым тоже. Выстраивает стену, пытается не смотреть в его сторону, зная, что он точно смотрит. Он его душу не тронет, он не должен делать это в тысячный раз. Хенджин допивает яблочный сок в бумажном стакане, давно приказал себе не притрагиваться к алкоголю, ведь ему никогда не нравился этот гадкий привкус во время поцелуя, и уверенно двигается в сторону балкона — хотелось дать отдохнуть своей голове от громкой музыки и унять подступающую тошноту. Разом наваливается все, что забывалось на протяжении года. Свежий воздух в сознание приводит, но лучше от этого не становится. Из пачки пропадает очередная сигарета, теперь уже зажатая между передними зубами, пока подрагивающие руки пытаются зажечь её. Безумно хотелось узнать — вспоминал ли он о них. Не тогда, когда речь в компании заходила про прошлые отношения и приходилось рассказывать, насколько Хенджин был все же плох в них. Не тогда, когда своей новой любви приходилось открывать сердце и рассказывать, как же было тяжело со своим прошлым парнем. А тогда, когда просто скучал. Хенджин вспоминал. И вспоминает до сих пор. Не потому что нужно было высказаться о измене со стороны Чана, не потому что хотелось утешения. Он просто скучал. Тогда сломалась надежда. Тогда сломался Хенджин. Его обещания отвратительно резали по сердцу, заставляли задыхаться по ночам и вызывать скорую, лишь бы полностью не потерять рассудок. Но Хенджин терял рассудок только в его присутствии, сейчас же — его нет. На балконе ветер прохладный, на улице — март месяц. Где-то за углом бродячая кошка, которую Хенджин всегда подкармливал, потому что домой забрать категорически нельзя было, а уличные фонари зажглись ещё час тому назад. Кажется, словно он потерял счёт времени вовсе — жизнь без него идет быстрее. Когда две сигареты подряд были выкурены до лёгкого головокружения, в глазах рябит из-за ярко включённого света на балконе. Хенджин почти роняет зажигалку вниз, но успевает сжать её в ладони, как за последний предмет, который поможет ему устоять на ногах. Он чувствует его парфюм. Голова кружиться начинает не из-за никотина вовсе. — Мы можем... поговорить? В глазах темнеет. Его голос такой же — нежный, вызывающий миллионы мурашек и заставляющий влюбляться ещё сильнее. Так звучит голос, который он пытался забыть. Хенджин силы находит, чтобы не развернуться сейчас к парню, иначе голову снесёт за секунды. Он не отвечает ничего ни сейчас, ни через минуту — они уже сказали друг другу достаточно. Поэтому Хенджин терпеливо ждёт, лелеет надежду на то, что Чан додумается не терзать и без того открытые раны, но падает вниз. Когда родные руки обвивают талию так, как было правильно, когда чувствует горячее дыхание между своими лопатками. Ощущения до безумия знакомые, прикосновения до безумия родные и кажется Хенджин сходить с ума начал именно в эту секунду. Оттолкнуть хочется так же сильно, как прижать к себе ближе — отвратительно настолько же, насколько приятно. Неужели после того, что случилось, он считает, что прощён? Прощен. Хенджин давно простил. Но разворачивается он не ради того, чтобы обнять в ответ, не для того, чтобы посмотреть в родные карие. Там, на противоположной стенке, он щёлкает выключателем, погасив неприятно-яркий свет на балконе. Лишь бы не видеть его сейчас. Он знает, что не сможет совладать со своими чувствами, от которых пытался избавиться бесконечное множество дней. Именно столько прошло после их расставания. До Хенджина доносится знакомый голос — Минхо искал своего парня. Хотелось увидеть его лицо, когда он узнаёт, что его парень секундами раннее обнимал своего бывшего. Хотелось сказать бесчисленное количество ядовитых фраз. «Ты ни капли не изменился, Чан», «Хочешь изменить своему парню с тем, с кем раннее поступил так же?», «Я тебя ненавижу». И он знал, что последнее не правда. Он знал, что готов был совершить с Чаном ещё один грех в свою копилку, но здравый разум, отрезвевший только благодаря Минхо, знал, что так неправильно. Тогда Чан оказывается зажат между перилами и чужим телом. Они почти касаются кончиками носа, Хенджин клянётся, что готов был поцеловать. — Я скучал, Джинни, — он тянется обвить чужую шею, разрешает зарыться в свои кудри пальцами так же, как раньше. Улыбается беззаботно, словно сейчас никому из них не больно и Хенджин знает, что на самом деле чертовски больно обоим. Минхо — не тот парень, которого можно назвать "тем самым". Его вообще нельзя никак назвать, кроме как гребанным манипулятором и Хенджин знает (боже мой, он знает все, что касается его сердца), что Чан не может его бросить, как бы сильно не хотел. — Минхо зовёт тебя, не слышишь? — ядовитый тон проскальзывает против воли, Хенджин не чувствует себя виноватым за это. — У тебя уже есть свой принц, Чан. Мою душу больше не трогай. Конец. Чан не пытается схватить его за запястье и вернуть в свои объятия, он отпускает его в очередной раз. Хенджин отпустить не может уже в тысячный. Чертовски плохой день рождения. Как и все.

Двери надолго откроешь, Своему новому принцу. Но мою душу не тронешь, Моя душа словно птица.