Мороз, способный согреть

      Холст готов, кисти идеально начищены и высушены, баночки с красками ещё не открыты, но подходящие для предстоящей работы оттенки уже подобраны. Всё готово — волнение ни к чему. «Я и не волнуюсь», — проскакивает в мыслях, но всё же Альбедо в очередной раз поправляет стакан с чистой водой и проверяет наличие твёрдых карандашей для эскизов, словно он мог что-то забыть. Он не мог.       Внешне Альбедо не выдаёт такого непривычного для него смятения, хоть и находится в комнате один. Да и не сказать, что он сильно тревожится от приближающейся встречи, просто… Просто руки так и желают расплескать всю воду из стакана, а сердце — остановиться от слишком частых ударов, словно собственное тело отныне находится не под его властью.       Спокойно. Альбедо ведь не в первой рисовать кого-то с натуры. Подумаешь, это всего лишь… Кэйа.       Он тихо вздыхает, не разжимая плотно сомкнутых губ, и думает о том, что, может, он волнуется, потому что так по-дурацки пригласил капитана Ордо Фавониус побыть его натурщиком?       Перебирая художественные материалы, Альбедо кивает сам себе в ответ на неозвученный вопрос. Да, определённо приглашение вышло поспешным и несуразным из-за одной возникшей в голове мысли: «Он красивый».       Пару дней назад эти два простых и незатейливых слова пронеслись среди размышлений. Альбедо невольно принялся анализировать их, как только уловил необычный эффект, последовавший сразу после: некий туман перед глазами и приятная слабость в конечностях, словно он выпил что-то, дурманящее разум, как одуванчиковое вино.       Может быть, Кэйа красивый, потому что от него веет этим странным холодом, несмотря на не сползающую с губ усмешку? Холодом, который всегда так манил Альбедо, будто бы он был мотыльком, но необычным — желающим следовать на источник холода, а не тепла?       Может быть, капитан кавалерии красивый оттого, что в его взгляде, излучаемым неприкрытым повязкой глазом, спрятаны секреты и загадки? А Альбедо и тайны разгадывать любит: неспешно, раскладывая все факты по полочкам, в уравнения, словно выводя новую формулу.       Может быть, Кэйа красивый, потому что у него прекрасно сложено тело, изгибы которого так и хочется запечатлеть тонкой кистью?..       Он сделал вывод: подходят все варианты. В отношении Кэйи это бесспорно, ёмко и многогранно.       Помнится, тогда из размышлений его вынул чарующе-сипловатый голос:       — …и всё наконец-то закончилось, да ещё и самым наилучшим образом. Спасибо, Альбедо, — Кэйа убрал прочь меч и бросил на алхимика косой, хитрый взгляд. Тот отвёл свой, не подавая виду, что только что изучающе любовался статной капитанской фигурой. — В таких случаях стоит говорить: «Не знаю, что бы я без тебя делал»? — в голосе капитана Ордо Фавониус проскочила беззлобная насмешка.       Не убирая рук из-за спины, Альбедо позволил себе лёгкую прохладную улыбку и кивок головы, игнорируя мысль о том, как завораживающе сверкнула кривая усмешка на смуглом лице.       — Не стоит благодарности, Кэйа. Я бы не смог спокойно ходить по Мондштату, зная, что не предложил тебе свою помощь здесь, на Драконьем Хребте.       «Теперь я, кажется, и так не смогу спокойно ходить по Мондштату», — иронично пронеслось в мыслях, посреди которых то и дело всплывали картины выразительной боевой изящности Кэйи, наклонов его корпуса, изгибов бёдер в узких брюках и грации рук, держащих меч. Эти образы было отчего-то сложно выбросить из головы — очевидно, они намеревались захватить его разум и сковать крио-элементом. Альбедо не мог понять, был ли он против такого, потому что пытался меньше думать о том, что…       «Позволительно ли кому-то быть настолько притягательным в окружении вьюги и монстров?».       Снег хрустел под ногами. Хиличурлов и магов бездны на пути больше не встречалось: зачистка новых видов артерий земли и впрямь прошла на высоком уровне. Всё благодаря находчивости капитана кавалерии и новому изобретению Альбедо — компасу, что без запинки и до самого корня вёл их по следам перемещения разрастающихся артерий.       Алхимик убрал изобретение в карман и с любопытством взглянул на поправляющего свою одежду капитана мондштатской кавалерии.       — Скромничаешь? — и снова эта ухмылка, от которой внутри что-то ухнуло. — Ну ладно, можешь себе позволить. И всё же я хочу тебя отблагодарить. Будь добр, подскажи, как мне лучше это сделать, капитан следственной группы? Морой, пойманными крио-бабочками?.. — Кэйа склонился так, что тёмно-синие пряди упали ему на лоб. Захотелось коснуться их, скользнуть пальцем по коже, узнать, правда ли Кэйа так же холоден на ощупь, как холоден его глаз бога. — А может, приглашением в таверну на бокальчик-другой вина?       Когда капитан кавалерии поймал его взгляд, Альбедо отвернулся и старался больше не смотреть на идущего рядом, словно повторение этих переглядок могло послужить ему ловушкой.       И как давно возникли все эти чувства, ведущие Альбедо прямо в капкан с задорным взглядом и кривой хитрой ухмылкой?..       Как учёный он знал, что возникновение и дальнейший рост чувств сложно отследить, и всё же снова задумался.       Возможно, они зародились во время знакомства в штабе Ордо Фавониус, когда Кэйа только вступил на капитанский пост. Альбедо чётко помнит эту хитрую улыбку, как будто поманившую его решить очередную задачу, и помнит то, как Кэйа протянул ему руку для рукопожатия со словами: «Теперь мы с тобой коллеги, получается? Очень рад знакомству с талантливым учёным, что у всех на слуху».       Если не тогда, то, возможно, странный дурман волнующих чувств сковал Альбедо в один из вечеров, когда он допоздна застревал в Мондштате. Стоило ему только отпустить Сахарозу и Тиммея спать, как на горизонте появлялся Кэйа. За разговорами ни о чём тот утаскивал его посидеть за вином, послушать рассказы о приключениях и новых знакомствах и просил и Альбедо рассказать об успехах в алхимии.       А возможно, тогда… когда во время боя его то и дело отвлекали эти его выпады, резкие и быстрые перемещения, изящные руки, длинные ноги, подтянутые бёдра, обтянутые плотной синей тканью брюк, пальцы, что обхватывали рукоять меча, покрывающегося инеем…       «Он красивый. Я хочу его изучить от и до».       — Побудь моим натурщиком.       Собственный спокойный голос в тот момент ошарашил Альбедо на какое-то мгновение. Правда, по нему этого, как и всегда, не было видно. Он совершенно ровно смотрел на лицо Кэйи своими ясными глазами, будто бы сказал само собой разумеющуюся вещь.       «Не запечатлеть тебя будет ошибкой, которую я не посмею допустить», — так и вертелось на языке, но Альбедо молчал, наблюдая, как на обычно невозмутимом лице выражалось удивление: тёмные тонкие брови приподнялись, а неприкрытый повязкой синий глаз изобразил искреннее любопытство.       Мимолётно.       Альбедо моргнул, а Кэйа уже снова улыбался: привычно-фальшиво. Но стоило признать: ему идёт даже эта фальшивость, даже сверкающая холодность, которая тонким льдом скрывает всё то, что Альбедо так сильно хочет вытащить мазками краски по холсту наружу, обнажить только для себя…       …Он слышит стук в дверь. Три удара — слегка небрежных, но почему-то с головой выдающих стучащего. Альбедо откладывает прочь карандаши, что теребил в руках, и направляется ко входу в его скромное жильё.       — Добрый вечер, мой дорогой друг, — последние три слова Кэйа нарочно выделяет вкрадчивым тоном и шагает внутрь, закутывая Альбедо в ореол своего запаха: морозная мята с тонкой ноткой вина.       Альбедо сглатывает, невозмутимо кивая и здороваясь в ответ:       — Здравствуй, Кэйа.       Будто бы это не его пускает в жар, будто бы это не он еле сдерживает себя, чтобы не рассмотреть Кэйю пристально и изучающе раньше времени, как очередной объект на алхимическом станке, будто бы не у него мысли снова затмеваются этой туманной дымкой, когда хитрый взгляд обращается в его сторону.       Кэйа выглядит чуть проще, чем обычно: без лишних украшений, в светлой рубашке, тёмных брюках, с синей лентой в волосах, завязанных в низкий хвост. Альбедо позволяет себе опустить взгляд и замечает, что в руках капитан кавалерии держит бутылку вина.       — С пустыми руками в гости ведь не ходят?       Алхимик тихо хмыкает: капитан Альберих своим привычкам не изменяет.       Следующие мгновения протекают в ужасном нетерпении, скрытым за каменной непринуждённостью, будто бы его собственный глаз бога и внешние проявления эмоций решили срезонировать и теперь он стал таким же неприступным, как огромная, необъятная груда камней, превращающаяся в горы.       Руки, разливающие вино по бокалам, не трясутся. Глаза не бегают по собственной комнате, когда Кэйа… его натурщик и гость… рассматривает полки с книгами и каждую склянку для экспериментов на рабочем столе. Голос не дрожит, когда они заводят беседу об искусстве.       Но сердце всё-таки подскакивает в груди, когда Кэйа наконец усаживается с бокалом на диванчик, когда закидывает ногу на ногу, когда изящной рукой в перчатке с открытыми пальцами он опирается о поверхность дивана, когда чуть запрокидывает голову, смеясь над собственной шуткой, когда он расслабляется и подносит бокал с алым напитком к губам… Его взгляд становится ещё более таинственным, влекущим, будто бы призывающим к действиям.       Альбедо не спеша усаживается за мольберт в полуразвороте и берёт в руки карандаш.       — Могу ли я позволить себе один бестактный вопрос? — насмешливо произносит капитан мондштатской кавалерии, подпирая подбородок ладонью и рассматривая художника, едва приступившему к эскизу, так нагло и изучающе, будто это он тут творец, а не наоборот.       — Безусловно, Кэйа.       Учёный машинально оценивает размеры портрета, положение будущего наброска, прикидывает области корпуса, головы, рук и ног и наносит первые штрихи.       — Зачем ты рисуешь?       Альбедо встречается с хитрым взглядом, замечая, как губы капитана стали чуть ярче после вина. Он подавляет в себе не пойми откуда взявшееся желание подойти и провести по ним большим пальцем, кожей ощутить их мягкость, словить каплю вина, которую Кэйа едва заметно захватывает кончиком языка, и поднести к собственному рту, чтобы…       — Это помогает расслабиться и отдохнуть, — спокойно отзывается алхимик и принимается более чётко очерчивать элементы одежды, волосы и изгибы его бёдер и ног… его чёртовых изящных бёдер и длинных ног. — Раньше я рисовал только для более глубокого понятия всех элементов моих исследований. Теперь же это стало моим хобби.       Кэйа хмыкает, а Альбедо пробегается взглядом по его лбу, на который спадают тёмные пряди, по кожаной повязке, по синему глазу, ровному тонкому носу и рту.       Это прекрасное лицо и холодное, но притягательное выражение сверкающего взгляда… Когда-то Альбедо думал, что будет достаточно всего трёх штрихов, чтобы отобразить всю натуру капитана Ордо Фавониус, однако теперь он с трудом выводит даже то, что должно быть наброском для основного портрета.       — Я часто замечал, как ты рисуешь прямо под открытым небом на Драконьем Хребте, — негромко говорит Кэйа, постукивая пальцами по чаше с вином. — Вдохновение так велико, что ты забываешь о риске замёрзнуть?       Дрожь всё-таки появляется, но Альбедо скрывает её, убирая карандаши и открывая баночки с красками.       «Часто замечал? Капитан часто бывает на Драконьем Хребте?».       Взгляды учёного и капитана Ордо Фавониус вновь пересекаются, и, возможно, Кэйа впервые замечает, как ясный взор ярко-бирюзовых глаз становится туманным. Не от вина — Альбедо почти не притронулся к своему бокалу.       — Я не боюсь холода, если ты об этом. Драконий Хребет прекрасен в своих загадках, что таятся за вьюгой и морозом. По моему мнению, любой риск стоит того, чтобы всё это познать.       Альбедо опускает кисть в краску и слышит вкрадчивое:       — Сейчас ты руководствуешься тем же принципом?       Рука дёргается — и он роняет баночку и кисть. В тот же момент до его ушей долетает звон бокала. Вместо того, чтобы наклониться и подобрать художественные материалы, Альбедо замирает и смотрит на то, как тёмное винное пятно распространяется по светло-голубой рубашке Кэйи. Пустая чаша, в которой недавно плескался алый напиток, лежит у его ног.       Сам капитан, не отводя взгляда от глаз завороженного этим зрелищем Альбедо, касается пятна и говорит как в ни в чём не бывало:       — Если твой ответ да, то угостись вином. Портрет закончишь потом, впереди целая ночь.       Неприкрытый глаз лукаво сверкает. Альбедо поднимается со стула и делает шаг навстречу к Кэйе. Возможно, опасный, потому что стоит шагнуть ещё раза два, и можно смело заявлять, что вряд ли он сегодня вернётся к мольберту.       «Он и так сидит здесь. У меня есть возможность запечатлеть его запах, вкус и все тактильные ощущения прямо в своём разуме. Но будет ли это верным решением?..».       — Мне незачем говорить «да», — спокойно произносит Альбедо и снимает с себя измазанный засохшей краской фартук. — Я ведь не подвергаюсь никакому риску рядом с тобой. Тайну твоего происхождения я и так знаю, да и мороз, что ты можешь создавать, — это функции твоего глаза бога. Всё проще некуда.       За окном темнеет, сгущаются сумерки. Хорошо, что Альбедо догадался заранее зажечь свечи, иначе он бы точно сошёл с ума от этой покалывающей кожу атмосферы, что повисла между ними, если бы было темно. Да и рисовать, скажем прямо, нужно хоть при каком-то свете.       «Рисовать?.. Да, точно. Хорошо, но сначала…».       Он делает ещё шаг. Художник совсем близко, а капитан Ордо Фавониус так и продолжает расслабленно сидеть на диванчике, будто бы его совсем не трогает тот факт, что вся его одежда в вине. Кэйа подносит руку, что касалась пятна, ко рту и лишь кончиком языка проводит по подушечке большого пальца.       — Ты ведь не настолько примитивный в своих выражениях, я знаю, — голос Кэйи звучит чуть ниже, чем обычно, а улыбка обретает оттенки глубокой, почти недостижимой, сладостной загадочности, такой сильной, что внезапно сводит нутро. — Может быть, во мне есть что-то ещё, что тебе хотелось бы изучить дополнительно? То, чего ты ещё не знаешь наверняка? — он вопросительно склоняет голову на бок.       Альбедо еле заметно хмурится, стараясь игнорировать слабость в коленях и напавший на него резкий жар. Кэйа должен понимать, что за смысл несут его слова и действия. Иначе для чего всё это? Для того, чтобы Альбедо подумал: «Интересно, на вкус он такой же, как и его запах: морозная мята и пряное вино?»? Если это так, то подобные провокации удаются на все сто процентов.       Капитан убирает руки на спинку дивана, не отводя взгляда от замершего перед ним учёного. Так он выглядит ещё более неприлично — от того ещё более притягивающе. Снова хочется коснуться его тёмных волос, пройтись лёгкими касаниями ладони по скулам и подбородку, провести рукой по изгибам шеи и выпирающим ключицам… Легко и дразняще, словно Альбедо мог бы стать кистью, которая рисовала бы узоры прямо по смуглой коже.       Художник больше не выказывает ни единым движением мимики дурманные позывы обвести натурщика касаниями собственных рук и совсем тихо говорит:       — Может быть, — бесшумно протягивает фартук, невозмутимо добавляя: — Возьми, вытрись.       Кэйа не отводит взгляд от спокойного лица, замечая, как мерцают яркие глаза в свете свечей, а Альбедо почти радуется, что из-за направления этого света румянец на его бледных щеках капитану кавалерии не виден.       — Это уже не поможет, — театрально вздыхает Кэйа, откидываясь назад. — Вино уже пропитало всю мою одежду, — поднимает голову и совсем немного приоткрывает глаз, хитро улыбаясь. — Или ты предлагаешь мне надеть лишь этот фартук вместо рубашки и брюк?       Художник никак не может решиться ни уйти обратно, прекратив этот странный разговор, ни продолжить… продолжить что?       «Изучать его».       Альбедо отпускает руку и разжимает пальцы. Фартук падает, и он делает последний шаг.       Колено почти сразу же оказывается между ног Кэйи, на диване, а сам Альбедо склоняется над лицом капитана, заглядывая в таинственную глубь, вдыхая полной грудью противоречие его запаха, упираясь руками о чужие плечи. Дыхание мгновенно утяжеляется, будто дразнящий аромат Кэйи и пролитого вина заменяет собой воздух. Сердце стучит так громко и часто, что даже сама Селестия рискует услышать его волнение, но, кажется, Альбедо наплевать.       Невыносимо трепетно и медленно он касается шеи Кэйи — осторожно, лишь кончиками пальцев — и делает мысленный вывод: «Он всё-таки тёплый».       Слышится выдох и шёпот:       — От тебя пахнет краской.       Альбедо улыбается, замечая, как грудь Кэйи начинает вздыматься чуть сильнее, как неприкрытый глаз темнеет и сужается в игривом лукавстве, как пальцы на спинке дивана едва заметно подрагивают от почти неощутимых прикосновений, больше похожих на сквозняк по коже. Учёный знает каждую мелочь в капитане Ордо Фавониус — он смотрел на него слишком много, чтобы не замечать даже малейшие изменения.       Касания становятся более весомыми: пальцы гладят кожу, покрывающуюся мурашками, очерчивают изящную шею. Альбедо перебирает их друг за другом, вырисовывает узоры. Лёгкие, почти незаметные прикосновения чередуются с уверенными поглаживаниями, словно прямо сейчас он обводит слабый набросок твёрдыми мазками краски. Вот они: острые скулы, гладкие щёки, тёплая шея, выпуклые ключицы. Альбедо снова сдерживается, но на этот раз, чтобы не провожать собственную ладонь пристальным взглядом, чтобы Кэйа не догадался о том, сколько жадности и желания в нём скрыто.       Кажется, он и сам догадывается обо всём этом только сейчас, когда чужое тяжёлое дыхание звучит с его собственным в унисон. Завораживающе, непривычно, волнительно.       Неужели Альбедо спит?       Нет. Во сне он бы вряд ли ощутил, как ладонь Кэйи скользит по его руке и плечу, как она дразняще повторяет его собственные движения по светлой коже шеи и как вторая его ладонь принимается легко-легко выводить узоры пальцами на бедре согнутой ноги.       Художник опускает руку на воротник рубашки и тихо говорит:       — Я дам тебе свою чистую одежду. Тебе нужно снять эту…       Его прерывают — тихим вздохом, слабым движением вперёд и прикосновением мягких губ к губам.       Наверное, не несколько долгих мгновений назад был его последний шаг, а сейчас. Сейчас, когда перед глазами что-то вспыхивает, когда он вздрагивает и, прикрыв веки, подаётся вперёд в ответ, когда жар захватывает его разум, а сладостная нега внутри медленными волнами распространяется по всему телу.       Мята и вино. Пряно, свежо, сладко, терпко.       Мягкие губы дразняще обхватывают его нижнюю губу, и почти сразу же кончик языка, что совсем недавно так сладостно слизывал капли вина, плавно проскальзывает внутрь.       Выдох, полный слабости, трепет, и Альбедо подаётся навстречу, играясь с языком своего натурщика так же, как и он сам, — мягко и невесомо, будто бы лишь знакомясь со вкусом другого человека перед ним. Рука Кэйи притягивает его ближе, а он, не замечая ничего, кроме этого запаха, чужого тепла, сладости губ и дыхания, что закутало его в жаркие объятья, оказывается сидящим у Кэйи на коленях.       Руки в перчатках шарят по его спине, пока поцелуй с капитаном перетекает из лёгкого и изучающего в более глубокий, страстный, словно они соревнуются за то, кто сильнее доведёт другого до потери сознания от нехватки воздуха и пьянящего вкуса возбуждения, захватившего обоих.       Альбедо слышит его нетерпеливые выдохи, которые совсем не тише, чем его собственные, и заводит руки за чужую спину, прижимаясь к нему грудью. Он не переживает, что его собственная рубашка испачкается о чужую. Он переживает больше, что умрёт, если прямо сейчас не развяжет ленту и не запустит руки в мягкие волосы Кэйи.       Учёный не сдерживает тихого стона прямо в поцелуй, который уже давно стал неприлично насыщенным и пошлым. Всё потому что одновременно с сжиманием тёмно-синих волос, Альбедо почувствовал, как руки в перчатках скользнули под его собственную бежевую рубашку по спине и пробежались пальцами вдоль позвоночника, притягивая самого художника ближе к капитану.       Это он хотел и хочет изучить Кэйю, изучить так, чтобы навечно запечатлеть этот многогранный образ, но почему у него такое ощущение, что сейчас изучают его?       — Кэйа… — выдыхает он, прерывая поцелуй.       Он дрожит, жар отчётливо выступает на светлых щеках, мысли путаются, а в брюках становится тесно. И это всё лишь из одного поцелуя. Долгого, глубокого, с Кэйей. Всё же если говорить прямо… Альбедо возбуждается слишком сильно, что может кончиться совсем не завершением портрета.       — М-м? — протягивает тот, скользя губами к его шее и дразняще касаясь чувствительной ямочки под ухом.       Альбедо прикрывает глаза, непроизвольно подставляясь под поцелуи, и прикусывает губу, чтобы сдержать очередной громкий выдох. Руки в чужих волосах сжимаются.       — Я позвал тебя не за этим. Не хочу, чтобы ты думал, что я…       Скольжение языка по шее. Тихий стон снова вырывается из него. Руки капитана кавалерии на спине сильнее прижимают его к себе, и Альбедо чувствует, что не только он сходит с ума от повисшего в воздухе возбуждения.       — Я так не думаю. Не переживай, Альбедо. Ты ведь говорил, что любишь загадки, — шепчет Кэйа и легонько царапает зубами светлую кожу, почти сразу же перемещаясь к губам, чтобы поймать с них сладкий и тягучий выдох. — Так вот разгадай, зачем тут я.       И снова этот поцелуй. Почти сразу же страстный настолько сильно, что напоминает что-то дикое, первородное, на грани с животным вожделением. Альбедо чувствует, как руки Кэйи скользят по его спине вниз и сжимают ягодицы, пока он сам дразняще прикусывает его нижнюю губу.       Он хочет его. Определённо.       Хочет и делает: обводит пальцами изгибы его тела, не спеша расстегивает рубашку, не прерывая поцелуя, касается ладонями груди и слышит сбитое дыхание, чувствует, как Кэйа останавливает поцелуй и откидывает голову назад, пока сам Альбедо соскальзывает вниз, устраиваясь между его ног.       Пальцы, словно лёгкие, невесомые кисти из самых нежных материалов, касаются каждого дюйма его торса, каждой мышцы, каждой частички его тёплой кожи, даже там, где она ещё влажная от пролитого вина. И с чего Альбедо думал, что он будет холодным, словно лёд, когда он такой красивый, живой, открытый, настоящий? Когда смотрит на него через полуприкрытое веко сверху вниз и дышит так часто и тяжело?       Рука скользит по подтянутому животу, и художник впервые позволяет себе опустить взгляд вниз.       Жадность и жажда очевидно слишком заметно отражаются на его лице, что даже Кэйа не сдерживается и с тихим смешком произносит:       — Ты можешь попробовать всё это, чтобы точно не забыть, что потом рисовать.       «Я и собирался».       Альбедо бросает на него насмешливый взгляд и почти в то же мгновение легонько скользит языком по его животу, с самодовольством принимая звуковую ласку — стон капитана Ордо Фавониус.       Пока руки того сжимают светлые волосы учёного, сам Альбедо неспешно проходится влажными поцелуями по тёмной коже, на которой отражаются блики свечей. Он жадно пробует и вкус оставшегося вина, и сладостный вкус Кэйи. Лишь когда вздохи капитана кавалерии начинают граничить со стонами, Альбедо наконец перемещается и к груди, дразняще обводя контуры сосков языком.       Ладонью он скользит вверх по его ноге и плавно проходится лишь подушечками пальцев через ткань брюк по твёрдому признаку его возбуждения.       — Альбедо… — теперь из уст капитана Ордо Фавониус вырывается молящий шёпот.       «Я вижу, я всё вижу, Кэйа».       Руки неспешно расстёгивают ремень брюк, пока язык обводит ореол второго соска, пока эти изящные руки в перчатках подрагивают в его волосах, пока капитан кавалерии прикусывает свои мягкие опухшие от поцелуев губы, чтобы хоть немного успокоить дыхание.       Раздев своего натурщика, Альбедо ненадолго отстраняется и невольно, почти недоумённо задаётся вопросом: «И почему я раньше не догадался рисовать его таким?». Тёмные волосы Кэйи разметались по спинке дивана, на груди и животе местами видны красноватые пятнышки от недавнего «изучения» его торса учёным, а желание Кэйи такое сильное и заметное, что низ живота Альбедо сладостно тянет лишь при взгляде на обнажённого Кэйю. Он ощущает, что и его собственные брюки сейчас лишние как никогда.       Удивительно, но на короткое мгновение художнику кажется, что в выражении лица Кэйи проскакивает смущение. Альбедо едва заметно удивляется — неужели это капитан Ордо Фавониус, Кэйа Альберих, только что смутился? Хотя будь он на его месте, совершенно нагой, с разведёнными в стороны ногами и изрядно возбуждённым, да ещё и под взглядом чересчур внимательного учёного, он бы наверняка тоже смущался.       Недолго думая, Альбедо расстёгивает свою рубашку, привлекая внимание Кэйи, и скользит рукой по собственным мышцам живота, не отводя взгляда от глаза натурщика и почти жадно выдыхая. Кэйа снова прикусывает губу.       — А ты хитрец, Альбедо, — тихий бархатный голос звучит непривычно сипло, голова со взъерошенными тёмными волосами вновь склоняется в бок. — Смотреть, но не трогать? Вернись ко мне на колени.       Кэйа проводит ладонями по собственным бедрам, слегка хлопая по ним, но Альбедо игнорирует этот призыв.       — Я ещё не закончил.       Удивление от хриплости и сбивчивости собственного голоса быстро пропадает, когда тело Кэйи мгновенно реагирует дрожью на лёгкое, донельзя интимное касание руки Альбедо.       «Горячий».       О глупостях своих недавних предположений об отсутствия тепла в теле этого необыкновенно прекрасного и возбуждённого мужчины на его диване Альбедо уже не думает. Он, мягко говоря, сейчас мало о чём думает, он делает.       Ласкает пальцами возбуждённую и немного влажную плоть, с каждым движением всё больше и больше обхватывая её ладонью. Скользит губами по внутренней стороне бедра и под конец слабо прикусывает кожу, жадно слушая то, как сладко звучат стоны капитана от его ласк.       Он неспешно изучает взглядом откинутую на спинку дивана голову, обнажённую шею, с которой стекают капли пота прямо по вздымающейся груди и подтянутому животу. Альбедо жадно, нетерпеливо ловит одну из таких солёных капель языком и… не сдерживается больше.       Честно, сдерживаться он больше и не может.       Поэтому сразу обхватывает его губами, даже не постеснявшись подавить собственный довольный стон, который смешивается с отчётливый стоном капитана кавалерии.       Он проводит языком по горячей коже, по всей длине, ловит опьянённый взгляд из-под полуприкрытого века, и обхватывает ещё раз, запуская его чуть глубже.       Альбедо хочет запомнить всего его, всё это прекрасное тело, бархатистость его кожи, вкус его сильного желания, запах мяты и вина, заполнивший собой всё пространство комнаты. Правда, он уже не уверен, что хоть одна картина в мире способна передать его. Он сам собой живое произведение искусства — Кэйа Альберих, что так сладко и выразительно наслаждается его ласками.       Рука сжимает светлые волосы, и Кэйа почти моляще, совсем тихо требует:       — Альбедо… вернись наверх. Не одному тебе здесь быть хозяином положения.       Художник отстраняется, замечая слабую ухмылку на лице Кэйи, и снова прикусывает его за бедро в отместку за то, что, даже когда ему делают приятно, капитан всё равно не упускает момента отпустить какую-нибудь шутку.       Ноги Альбедо подрагивают, когда он встаёт, хоть он и не успевает в полной мере это осознать: его поваливают на диван и припадают к его губам с нетерпеливым, страстным поцелуем.       Он почти сразу же обхватывает руками спину Кэйи, с удовольствием ощущая, как мягкие волосы спадают вперёд и касаются его кожи. Руки капитана кавалерии сразу же опускаются к брюкам Альбедо и стягивают их вниз — совершенно нетерпеливо, да, но без единой заминки.       Кэйа отстраняется, не давая в полной мере Альбедо захватить инициативу и в поцелуе. Тот смотрит на него прямо и тяжело дыша. Его щёки покрываются румянцем, а внизу твердеет так сильно, что всё тело почти ноет от возбуждения, когда потемневшим взглядом Кэйа медленно и не спеша рассматривает Альбедо. Он усмехается, подгибая ноги учёного в коленях и поглаживая мягкую кожу:       — Ты — тот самый художник, который сам выглядит так, словно только-только сошёл с самой прекрасной картины во всём Тейвате.       Капитан склоняется к его шее и целует в то самое пятнышко в виде звезды на ключицах Альбедо. Тот выдыхает и подаётся к нему навстречу, рукой скользнув между ними.       Кэйа не даёт ему сделать задуманное. Не отрываясь от поцелуев шеи и груди, он перехватывает его руку и довольно резво прижимается своим разгорячённым телом к его.       Их стон звучит почти в унисон, когда Альбедо ощущает, как всего лишь твёрдое касание и горячее трение заставило его с силой сжать свободную руку на его спине и податься бёдрами навстречу.       — Альбедо… — он слышит протяжный шёпот и чувствует, как Кэйа сам отпускает его ладонь.       Они одновременно обхватывают друг друга, одновременно поддаются навстречу для поцелуя, одновременно принимаются ласкать друг друга, не скрывая дрожи, стонов и непроизвольных движений бёдрами, играясь с языками и покусывая губы друг друга.       Обнажённая рука Кэйи на нём чуть-чуть шершавая, что идёт в резонанс с ощущением чужой плоти, прижимающейся к его и подающейся навстречу движениям ладони.       Такой чувствительный, такой податливый, такой деликатный.       Художник дрожит, задыхается, тонет под чужими ласками, но это так ослепляюще, пьяняще приятно. Блаженство постепенно заполняет его, как будто то самое одуванчиковое вино растекается по его жилам. Напряжение… такое приятное напряжение внизу полностью контролируется рукой капитана.       Альбедо никогда и не думал, что подобный примитивный процесс изучения другого человека может быть настолько блаженным.       Он чувствует горячее дыхание Кэйи на своей коже, чувствует, как тот стонет — так тягуче и сладостно, что, кажется, ещё пару мгновений и лишь его стоны доведут Альбедо до финала. Жаркая смугло-золотистая кожа трётся об его собственную, светлую, словно сам снег, а дразнящее разгоряченное и совершенно неприличное действо внизу заставляет и его вздрагивать от удовольствия, стонать каждый раз, даже не пытаясь сдерживаться, шептать имя капитана, слыша в ответ собственное.       Это дурманящий, сводящий с ума процесс, где просто нет места для здравомыслия. Тот, кто это придумал, кто открыл этот способ изучения, наверняка был самым счастливым человеком на свете.       Парадоксально, но вопреки сильному тягучему желанию достичь развязки мгновенно, Альбедо не хочет, чтобы они заканчивали, чтобы эта бесстыжая ласка внизу прерывалась, чтобы чужие губы прекращали так нежно и сбивчиво целовать его шею, оставляя там следы от поцелуев, чтобы его свободная ладонь больше не изучала чужие изгибы, сжимала ягодицы, впивалась пальцами в кожу спины… Не хочет.       Но напряжение внизу становится таким сильным, что он чувствует, как ощущение близкого конца сводит низ живота и медленным темпом проскальзывает по всей длине.       — Кэйа… — снова шепчет Альбедо, но не успевает договорить, потому что чувствует чужие губы на своих и толчок бедёр.       Горячо, влажно, громко, ярко. Это захватывающее с ног до головы безумие, это сладкая, как вино, нега, которая распространяется мурашками по коже, сжимает его горло, выпуская наружу прерывистые стоны, пускает взрывы фейерверков у него перед глазами, когда стон Кэйи сплетается с его.       Разве он когда-нибудь ещё настолько сильно и ярко достигал вершины плотского наслаждения?       Альбедо притягивает Кэйю в свои объятья, с неким самодовольством ощущая, как тело того подрагивает, а учащённое дыхание всё ещё опаляет его кожу. Капитан слабо приобнимает его в ответ, утыкаясь носом ему в шею.       На улице уже совсем темно. Луна не спешит заглядывать в окно дома Альбедо, будто бы понимая, что там творится что-то очень личное. Огонь свечей продолжают медленно растапливать воск и освещать помещение. Дыхание обоих становится тише. Рука Кэйи гладит торс художника, пока тот поигрывает пальцами с длинными тёмно-синими волосами.       — Мороз, способный согреть, — задумчиво говорит Альбедо.       — Что? — лениво шепчет Кэйа, заглядывая в ясную глубь бирюзовых глаз. Таких ярких, как крылья анемо-бабочек. Поразительно, что они такие открытые, ведь секретов в Альбедо не меньше, чем в Кэйе.       — Я так назову ту картину.