Excellent

      Время позднее. Прекратить портить зрение и отключить ночник — отличное решение.       Отложенные таблицы перестали интересовать окончательно: скрип дверной ручки привлекает внимание.       Темнота, полная, кромешная и невероятно родная, застилает глаза, успокаивая и закрывая от блядского мира, в котором всё знатно поздаебало.       Приятный запах чего-то полусладкого дурманит голову.       Он это слышит и не может сдержаться: губы кривятся в лёгкой усмешке.       Пенни спускает с широких сильных плеч кофту в пригласительном жесте.       Она приближалась медленно, может быть даже лениво. Откидывая кудри за спину, по-хозяйски клала руки на плечи.       В целом, он только за.       Интерес просыпался так же медленно, но грудь начинало приятно жечь.       Матрас под женщиной прогнулся и всё потеряло очертания.       Руки на бедрах, под кофтой, жгли и плавили, и Тристан хватался за этот огонь, пока он существовал. Там, где пальцы касались голой кожи, оставались осколками звёзд.       Духота исчезла, как только Пенни оказалась в комнате, и это было удивительно странно, но думать об этом сейчас — глупо и неуместно.       Ладони сжимали потрепанную олимпийку, повидавшую так много, что ему и не снилось. Пенни что-то говорила на ухо, но он ничего не слышал на фоне глухого писка где-то в черепе. Тристана начинало мутить, и он, осознавая это, притягивал Гаджет ближе, зарываясь носом во влажные волосы.       Пенни молчит и ничего не делает. Ждёт.       Конечно она будет ждать, пока не привыкнет.       Передача роли ведущего у них никогда не протекала беспроблемно.       Напрягало больше всего то, что теперь уловить какой-либо запах не удавалось. Пустота, полностью потерянное обоняние и всё остальное заставляют мозг судорожно работать, подбирая варианты и способы решения проблемы. Тристан словно между молотом и наковальней: позволить вертеть или подмять под себя.       Пенни решает за него.       Губы на его губах сухие, горячие и слишком знакомые.        Рука у альфы шершавая, зарывается в волосы, массирует кожу головы, а попутно Пенни стаскивает с себя старую кофту, не произнося ни слова.       Сопротивления нет. Полный контроль ей к лицу — это точно.       Ему нескончаемо жарко, и Тристан не может понять: это выдумки его больного разума или потребность, которая ничем не лучше.       "Надо было спросить её заранее..."       Через секунду эта мысль теряется, когда звякает пряжка ремня, и становится ясно: крыша летит не только у него. Браун слишком необходима разрядка, и он ей её даст непременно.       Пенни чуть ли не рычит, когда партнёр кладёт руки ей на ягодицы, не слишком сильно сжимая. Ногти отстригаются чуть ли не по миллиметру каждый день, но это не мешает оставлять царапины.       И она не пытается как-то от этого отгородиться, а даже наоборот, поступает точно так же, кладя голову Тристану на плечо. Её касания ощутимые, и в отличие от всех остальных она не лезет куда не попадя, мня себя специалистом чужого тела. Они оба шумно дышат, хотя толком ничего и не произошло.       Её голод ощутим. Он как будто заползает в трахею.       Душит.       Однако идея стать сегодняшним ужином для голодного зверья кажется соблазнительной. Тебя выбрали — гордись и будь добр, подставь шею.       Пенни не говорит, но он слышит.       Подчинись.       Альфа играючи кусает его за мочку уха, поудобнее усаживаясь на мужских коленях. Тристану остаётся только приобнимать её спину да ждать, пока в голове немного поутихнет всякая дрянь. Оба знают, что не прочь прокусить друг другу губу или оставить некрасивые пятна на шее. Он пересаживает Гаджет вплотную. Выбившиеся из хвоста волосы мягко щекочут нос.       Конечности свинцовые, и кажется, что поднять их невозможно. Браун помогает ему снять свитер через голову и тут же подкладывает вещь под спину, чётко и быстро. Шерсть мягкая, и Тристан понимает, почему Инспектор использовал эту пряжу.       С брюками они оба решили не заморачиваться.       Свет выключен, плотные шторы задернуты, а Тристану и не надо её видеть: каждое движение отзывается электрическим потрескиванием на кончиках пальцев и на всех ненароком задетых местах, распаляя ещё больше.       Будто залезла под кожу.       Он упирается ей лбом в ключицу, и не понимает, как реагировать на внезапную волну удовольствия, судорогой прокатывающейся по телу.       Казалось, будет хуже и скучнее...       А это только руки. Тристан задерживает дыхание и впивается ногтями в её лопатки, надеясь, что оставит достаточно красных полос.       Тело Пенни сильное, крепкое и в меру мягкое, сама она горячая-горячая, и этот жар невозможно променять на призрачную теплоту омежьей натуры; он без этого человека не выживет ни при каких (любых) обстоятельствах, и кажется, уют обретает ценность; это для него — способность соблюсти грань. Где-то тут, рядом, и всё же в постоянном контроле и наблюдении.       Она же в постоянном нападении.       Тристан прижимается своей грудью к её, отдаляя спину от стенки, а не наоборот. Небольшой жест оценивается ей по достоинству: пальцы порхают по плечам, и, наверное, это единственный безболезненный раз.       Ему хочется кусаться, зубы чешутся и клыки больно задевают язык.       Это длится недолго, и он п-л-а-в-и-т-с-я, растекаясь по её ладоням, предплечьям, стоит Пенни только коснутся внутренней стороны бедра. Низ живота крутит, бант из нервов обостряет всё, что только можно, в невероятной скорости.       Минутная прохлада сменяется адским жаром.       Тристана мутит, сердце колотиться в висках, и он чувствует её вес, каждую клетку существа, так внезапно и неожиданно, что захватывает дух, и ничего ни сказать, ни сделать он не может. Только цепляется за сильную спину, надеясь, что слишком большую боль он не причинит. Пенни не двигается, давая время привыкнуть и себе, и ему. Тристан за это вечно благодарен.       Как и всегда. Действия главный показатель.       Неуверенный мазок губами по скуле даёт невнятную поддержку, и Пенни начинает действовать, задавая далеко не медленный темп.       Никто не произносит и слова, только прерывистые выдохи-вдохи сопровождаются скрипом кровати. Тристану сложно думать, формулировать что-то дельное. Он снова тянется к её шее, вонзая зубы рядом с крупной веной, которую приходилось зашивать. Пенни резко останавливается, давясь воздухом, и через несколько секунд приходит в себя, оттягивая за волосы.       На губах и языке Тристан чувствует кровь, прекрасно медную и жидкую, как сок.       Он хватает Гаджет за бёдра, немного приподнимая её для собственного удобства.       Пенни моментально реагирует, насаживаясь до конца, и он жмурится. Под веками распускаются цветные круги, бьющие по мозгам от яркости, и Тристану уже кажется, что всё: он где-то там, в совершенно другом месте, где нет ни этих голосов, ни шума, ни собственных криков, эхом отскакивающих от железных стен.       Он старается как можно осторожнее целовать чужую грудь, каждый раз одёргивая себя и напоминая: ей не понравится, если вместо лёгкого красного пятна появится фиолетовый синяк. Ведёт носом под челюсть, вдыхая абсолютное ничего, а на языке собирается ядрёная кислота, и последние тревоги отброшены. Пенни прерывисто дышит, закусывая губу.       В голове оглушающая тишина, и это величайшая степень блаженства.       Движения Пенни уверенные, размеренные, и чем дольше это длится, тем больше он убеждается в своей зависимости.       Ему плохо, его ведёт, и Тристан не знает, что с этим делать, как отделаться от Браун и вылезать из этого замкнутого круга. Сил сдерживать стоны не остаётся, конечности начинает сводить судорогой, и где-то внутри комок уже готов лопнуть от перенапряжения.       Фантом резцов на запястьях, укусов под челюстью, смешков, выводящих из себя, бродит на периферии и альфе хочется вцепиться ей в горло.       Она царапает его щёки, притягивая лицо ближе к своему, и что-то внутри у Тристана ёкает, когда её пальцы оглаживают подбородок.       От невыносимой белизны глаза непроизвольно распахиваются, и освобождение затапливает раскалённой лавой все органы.       Точка невозврата достигнута, и Пенни обессиленно размякает у него на руках; Тристан сжимает её в объятиях, и чувствует, как дрожит тело. Его в том числе.       — Сговорчивый альфа на вес золота, — уставшим шепотом Пенни разрезает тишину, — кто бы мог подумать. Ты неплох.       Тристан прячет оскал, помогает Пенни переместиться, осторожно укладывая на спину. Её кожа потная и солёная, а грудь вздымается уже реже.       — Спасибо.       Контракт обещает быть действительно приятным.       Нужно внести несколько правок.       На губах Браун расцветает сытая ухмылка, и она достаёт из прикроватной тумбы коробочку самокруток.       Тристан в следующий раз планирует ответить подобающе.