Золотой мальчик — Серебряная луна

— Тебе ничего не светит, дружище, — ободряюще хлопает друга по плечу Димка. — Тут дохерища людей и вариант того, что тебе перепадёт, равняется чуть меньше, чем нулю.   — А ты умеешь приободрить, — закусывает губу Антон, жамкая ткань зелёного жилета. — Но ты тоже стоишь рядом со мной и будешь пробоваться.   — Просто азарт, — пожимает тот плечами. — У меня чудесная жена и двое детей, а ты хочешь, чтобы я с разбегу прыгнул в кровать к незнакомому мужчине? Пусть даже он и наследный принц, и тысячу раз красавчик. Не, не моё.   — А ещё, говорят, он невообразимо танцует, — бормочет Антон, игнорируя друга.   — Кто говорит? — фыркает Дима. — Ты хоть иногда думай, что говоришь. Ну кто и где мог увидеть, как танцует наследный принц? У него тысяча нянек, прислужников, учителей и охранников, и ты думаешь, что посторонний может увидеть такое священнодействие?   — Слухи не на пустом месте появляются. Все знают нрав принца, а его скуку — особенно. Не первый его аукцион, не последний. Что-то могло и просочиться.   — Да, ты прав, — соглашается друг. — Но торговать телом для принца как-то...   — Никто не говорит про постель! — вдруг взвивается Антон. — Обещан только ужин и разговор. Свидание. И всё!   — И ты правда веришь, что принц затевает всё вот это вот, — Дима обводит рукой одну из крупнейших площадей города, на которой сейчас было не протолкнуться, — только ради свидания? Даже не смешно.   Антон приготовился ответить, но в самом начале толпы прозвучал гонг, а люди зашумели. Аукцион, как вежливо называют лотерею, начался. Худой ведущий громко оглашал условия выигрыша и правила жеребьёвки, но его голос почти полностью заглушался толпой — все всё знают. Не первый раз, не последний.   Подъезжает карета, сопровождаемая конницей. Разукрашенная ярким орнаментом дверца открывается, и один из суровых солдат помогает принцу выйти. Тонкая, в шёлковых перчатках ручка с нанизанными на пальчиках перстнями невесомо хватается за опору. Антону лишь один раз повезло быть так близко к принцу, но он знает на сто процентов, что на нём сейчас воздушные одежды и золотые украшения с редкими камнями. Что нижнюю часть лица принца закрывает ткань, полупрозрачная — вопреки всем законам этикета. Что волосы его темнее безлунной ночи, кожа — кровь с молоком, нежная и румяная, а выразительные глаза — голубее весеннего неба, глубже океана и красивее всех благ мира. Сейчас Антон видит лишь силуэт на дальнем краю площади, но не может не восторгаться неизгладимым из памяти достоинству. Принца можно любить или ненавидеть. Безразличным остаться, каким бы заезженным ни казалось выражение, нельзя.   — У тебя сейчас слюна потечёт, — шепчет Дима, хотя нет необходимости — их всё равно не услышат. А если и услышат — поймут. Тут много таких.   — Не потечёт, — вздыхает Антон, тоскливым взглядом смотря вдаль. — Я пришёл не желать оказаться с ним в постели, а насладиться чудным образом.   — Забавно слышать такие слова от вора, — усмехается Дима.   — В прошлом, — отрезает Антон, чуть нахмурившись.   — Прошлых воров не бывает.   Тем временем ведущий аукциона закрутил барабан с тысячей бумажек. А может, и не одной тысячей.   Вся площадь затаивает дыхание, наблюдая за ведущим, которого, казалось, ничто не могло поколебать или заставить переживать. С раздражающей неспешностью, он достаёт бумажку и долгие секунды в неё вглядывается.   — Номер девятьсот четыре!   Сердце Антона падает в пятки, подпрыгивает и забивается в горле. Не его.   Дима быстро суёт другу в руку свою бумажку с номером.   — О, здорово. Нет, ну кто бы мог подумать, расскажу Катерине, — шепчет Дима. — Антон, не тупи и прыгай в объятья своей неземной любви.   — Есть номер девятьсот четыре?! — орёт ведущий.   Антон приходит в себя и машет над головой бумажкой, что с его ростом смотрится впечатляюще.   — Есть! — кричит он в ответ.   — Удачи, — только и успел пожелать Димка.   Разрезая толпу, как верблюд пески пустыни, Антон бредёт к своей победе. Люди шепчутся, негодуют и расстроено стонут. Выиграть может каждый мужчина, ведь женщинам участвовать в аукционе не разрешают сначала родители, а потом и мужья, но редким представительницам прекрасного пола всё-таки удаётся взять участие, рискуя статусом и будущим замужеством. И иногда победить. Но — Антон устало думает почему же — даже откровенно небогатые одежды победителей волнуют людей больше, чем выигрыш женщины. Быть бедняком — вот вечное клеймо.   Антон приближается к своему трофею, к своему обожествленному образу, своему вдохновению и идолу, и слышит только стук крови в ушах. Ноги подгибаются, а лёгкие словно забыли, как дышать. В горле сушит с нестерпимой силой, а капелька пота, в насмешку, чертит влажную дорожку на виске. С каждым шагом волнение накрывает всё мощнее, как волна, уползая в море и снова накатываясь. Антон только надеется, что его лицо не совсем вытянутое и напуганное. Вот тридцать шагов, двадцать, десять. Принц смотрит только на него, а Антон не может отвести взгляд.   Ведущий поднимает его руку, что-то говорит, но Антона зачаровали, взяли в плен яркие голубые глаза и намного более блеклая голубая ткань, которая только подчёркивает тонкие черты лица.   — Арсений, приятно познакомится, — растягиваются в вежливой улыбке тонкие губы, и Антон чувствует, что попал.   — Антон, — хрипит он, и ловит вспышку дьявольского огня в ответном взгляде.   Попал и пропал. Навсегда.     ***   Всё дальнейшее Антон запоминает урывками. Вот они с Арсением... Какое красивое имя... Сидят друг напротив друга в карете, вот купола дворца, красиво украшенного внутри богатейшей отделкой, вот слуги. Кажется, Антона переодевают, купают и даже — ничего себе — делают массаж со вкусно пахнущими маслами. Опоминается он, сидя на расшитой яркими нитками подушке. И со стыдом разрешает себе посидеть на ней ещё чуть-чуть.   Незаметная дверь — хотя, казалось бы: как такие двустворчатые громадины могут быть незаметными — открывается, и в комнату величаво вплывает Арсений.   «Надо вставать или не надо, — заполошно думает Антон, — была бы при дворе принцесса — тогда несомненно, но ведь...»   Не успевает он предпринять хоть что-то, как Арсений садится на подушку напротив и хитро улыбается.   — Я, конечно, неотразим, — хриплый смешок, — но не думал, что так на тебя подействую. Неужели так не терпится увидеть меня в постели?   — А мы разве будем спать? — слова вырываются изо рта абсолютно без воздействия мозга, и Антон почти в ужасе от сказанного.   Арсений удивлённо улыбается.   — То есть ты не шёл ко мне с чётким желанием заняться сексом?   О Аллах, как пошло! Антон уверен, что его щёки сейчас нещадно покраснели. Как принц может говорить такие откровенные вещи и оставаться совершенно невозмутимым?!   Он, не разжимая крепко сжатых челюстей, мотает головой и слышит мягкий смех.   — Прости за моё веселье, просто ты застал меня врасплох, — утирает Арсений несуществующие слёзы. — Ты не представляешь сколько самоуверенных глупцов, которые думают, что стоит им вытянуть заветный номерок, так я сразу должен возлежать с ними. Святая наивность.   — А часто вы... вы... — запинается Антон, не зная, как облечь мысль в слова, ведь вопрос далеко за пределами вежливости.   — Давай на ты, — через полупрозрачную ткань видно, как Арсений сладко улыбается. — У нас впереди целый вечер, чтобы мучиться такими условностями, как обращение, — дождавшись смущённого Антонового кивка, он продолжает: — И нет. Много тех, с кем мне было настолько интересно и приятно общаться, что я разделял с ними ложе, но ещё больше тех, кто уходил ни с чем. И в последние годы такие все. Мою юность может и не красят сотни связей с мужчинами и даже женщинами, но я не собираюсь отрекаться от своего прошлого. Как и от полученного удовольствия. И я тем более не знаю, как именно закончится день, поэтому ты можешь рассчитывать на всё. На... Абсолютно... Всё.   «Абсолютно всё». Антону кажется, что вот-вот он проснётся и будет горько выть в подушку от несправедливости мира. Но секунда-другая проходит, а мир не собирается выцветать и рушиться, как песочный замок. Пьяно кружится голова от открывающихся перспектив, и грязные дела тут ни при чём. Абсолютно. Так же абсолютно, как отдающее божественной вседозволенностью слово «всё»... Он сойдёт с ума.   Антон застывшим — и наверняка придурковатым — взглядом смотрит на Арсения, а тот только улыбается, поблёскивая голубыми омутами.   Антон облизывает пересохшие губы.   — Я не думаю... Что хотел бы этого.   — Что, прости? — а вот теперь Арсений выглядит действительно сбитым с толку.   — Я не думаю, что... Что с... Что постель привлекает меня.   Широко распахнутые в удивлении глаза запомнятся Антону надолго.   — О, — умудряется выдавить Арсений. Он прокашливается. — Должен сказать... Это неожиданно.   Повисает неловкая пауза, которая кажется таковой только Антону, судя по всему. Ведь Арсений, быстро вернув самообладание, с неподдельной заинтересованностью разглядывает его, словно интересную заморскую диковинку, склонив по-птичьи голову.   — Что ж... — Арсений хлопает себя по коленям и встаёт. — Предлагаю отужинать. Заодно узнаем друг друга получше, как тебе предложение?   — Всё, что вы предложите, я готов принять, — неожиданно высказывает Антон неоформленное желание, шагая следом.   — Я же просил на ты, — мягко укоряет Арсений. И вдруг оказывается совсем рядом, опаляя горячим дыханием ухо. — И никогда не говори наследному принцу таких слов. Меня не учили отказываться от добровольно предложенного. А я очень несдержан.   И как ни в чём ни бывало идёт дальше, негромко позванивая многочисленными браслетами. Антон блаженно сползает на ковёр.   — Я не могу к принцу обращаться так просто. Дайте мне время, — отзывается он с пола.   Арсений не поворачивается, но слышится отчётливое хмыканье.   — Раз ты так просишь, то я не могу не согласиться. Но тебе всё-таки лучше встать.   Антон торопливо подводится на ватных ногах и спешит догнать Арсения.   Трапезная поражает воображение высотой свода и длиной стола, сделанного не на один десяток гостей. Как и во всём дворце, все поверхности укрыты мозаичными узорами, а сверху — коврами или гобеленами. Узкие окна открывают вид на потрясающей красоты сад, утонувший в оранжевом свете закатного солнца. Антон думает, что готов пожертвовать половиной... Да что уж там говорить, всей оставшейся жизнью ради сегодняшней ночи. Если Арсений ему скажет, что с рассветом должен его убить — он с радостью преклонит голову, чтобы было удобнее её отсекать.   А ещё Арсения очень не хочется разочаровать. Он не выглядит как изнеженный мальчик, требующий защиты, скорее как будущий правитель — гордый, уверенный, умный, хитрый и немного опасный. Но так не хочется погружать его в ту грязь, которой пришлось по жизни хлебнуть Антону. Они как небо и земля. Принц наверняка рос в окружении роскоши и чувства собственного достоинства, а Антон в трущобах и нищете. Арсений имеет строгий и вместе с тем завлекающий взгляд — у Антона в глазах вечные ожидание опасности и поиск лёгкой наживы. У Арсения на одеждах золото и дорогая синяя краска, у Антона — заплатки и пятна от просыпанного в лавке чая. Арсений выглядит как звезда, на которую можно только молиться. Антон выглядит как тот, кто умрёт от ножа в глухой подворотне. Они небо и земля. И Антон не хочет, чтобы принц узнал кто он. Потому что достоин не знать.   Поэтому ужин проходит в лёгком ощущении недосказанности. Ответ на вопрос «кто же ты?» умело скрывается за забавными историями из жизни, над которыми Арсений мило хохочет, закидывая голову и открывая вид на точёную белоснежную шею с россыпью родинок. Умей Антон рисовать — он бы самый большой холст, отданный на икону, изукрасил принцем, и да будет его душа вечно корчиться в муках после смерти. После чуть насмешливого взгляда голубых глаз, прикрытых обманчиво невинными пушистыми ресницами, — умереть и вечно страдать — не жалко. Только дайте ещё раз случайно столкнуться с чужой рукой у кувшина с вином и дёрнуться, как от удара, ведь под тонкой перчаткой нежная и тёплая кожа, и нельзя объяснить приятное томление в животе, разлившееся от прикосновения. Дайте ещё раз тоскливо взглянуть на откинутые небрежным движением черные пряди волос. И можно идти куда угодно, хоть в Джаннат, хоть в Джаханнам. Но ведь Аллах не должен наказывать за самое лучшее, самое верное и сильное чувство во всём Сущем. Нельзя наказывать смертных за то, что даровал им сам. Нельзя наказывать их за любовь.   И Антон смотрит. Жадно наблюдает за смущённым, веселящимся, раздражённым, соблазняющим, красивым Арсением. За увлечёнными жестами и подвижной мимикой. И особенно — за трогательной улыбкой, прикрытой нежной тканью. Она не давала Антону покоя. Полупрозрачный отрезочек, купленный втридорога или выпряденный самыми умелыми придворными мастерами, украшенный золотом и мелкими пурпурными камешками, больше показывает, чем скрывает. Исключительное в своей силе желание подцепить кончик ткани пальцем и медленно приоткрыть прихотливый изгиб губ. Больше ничего — Антон не успеет сделать больше ничего, ведь погибнет на месте, когда наверняка алые уста потеряют мешающий оттенок голубого. И в этом есть что-то прекрасное — бесконечный баланс между невыносимой жаждой и умудрённым созерцанием. Пониманием, что недостижимое должно оставаться таковым. Что красивая одежда надевается только для того, чтобы неторопливо, вдумчиво распробовав, снять её. Так пусть же маска останется неснятой. Потому что Антон точно не тот, кто должен к ней прикасаться.   — Честно говоря, ещё никто меня так не смешил как ты, — подхихикивая говорит Арсений.   — Да ладно, — удивляется Антон. — Не может такого быть. Ваш смех — лучшая музыка, которую я слышал в своей жизни. Нельзя не желать услышать его.   Арсений только довольно улыбается, покачивая бокалом. Он успел привыкнуть к неожиданным комплиментам. Хотя поначалу его выдавали чуть краснеющие щёки.   — Ну почему же? Некоторые считали, что меня страх как возбуждают пространные разговоры о деньгах или интригах. Человечество — неисчерпаемый источник потрясений и забав, честное слово.   — Не могу не согласиться, — бормочет Антон. — Некоторые ради достижения целей идут по головам.   — У тебя есть цель?   Антон качает головой. Выжить его цель. Но принцу о специфике бедного населения знать необязательно.   — А у меня есть, — щурится от довольства Арсений. —  Почти мечта. Ведь мечта — это то, что невозможно получить, и совсем-совсем не то же самое, что цель. Трудно будет её достичь, но я постараюсь. Мне кажется, у каждого человека должна быть какая-то мечта. Иначе ведь даже не хочется жить. Я прав? — и дождавшись тормознутого Антонового кивка, продолжает: — А у тебя какая мечта?   — По-э-э... — тут Антонов мозг буксует, но выкручивается: — Будет очень неприлично говорить об этом вслух.   Совершенно забыв об этикете, Арсений фыркает.   — О, про неприличия я могу и сам рассказать очень многое. Не думаю, что ты удивишь меня. Хотя нет, я забираю слова назад — кто знает, что у тебя на уме, — шутливо грозит он пальцем. — Ты не как все. Совершенно особенный.   Сердце Антона сладко щемит, и волнение о странной просьбе немного сдаёт свои позиции.   — Я мечтаю о том, чтобы увидеть, как вы танцуете, — максимально разборчиво говорит Антон, уперев взгляд в стол — он не выдержит повторить сказанное.   — Танец? — подняв глаза, Антон видит задумчивость и некоторую даже растерянность принца. — Ты мог желать чего угодно, от золотых гор и шикарного дворца до бесчисленного количества преданных рабов и наложниц. Но ты хочешь... танец?   Антону нечего и думать. Богатство... Он не сможет думать, как богач.. И перековать характер, который был взращен опасными улицами и полуголодным детством, никто не сможет. Поэтому он тихо соглашается:   — Я никогда всерьёз не мечтал о деньгах или замках. И ведь мечта — это то, к чему стремишься, но не достигаешь, вы сами сказали. Я не мог и думать о том, чтобы увидеть вас столь близко... Поговорить. Мне все ещё страшно, что вот-вот этот красочный сон прервётся. Поэтому один танец... Это предел моих мечтаний, мой принц.   Арсений дёргается. Антон может догадаться: никто из фаворитов никогда ещё не говорил столь простые слова с таким пиететом и обречённой преданностью. Никто не говорил столь дерзкие слова и не был готов понести от них наказание. Он — готов.   — Искусство движений издавна почитали больше, чем что-либо, — низким голосом наконец говорит Арсений. — Умелых танцовщиц и танцовщиков среди прочих людей такого же ранга ценили на порядок выше. И ценят. Близость не так откровенна, как танец. Меня учили всему, что должен уметь принц. А ряду вещей я научился сам. И танцевать... талантливо танцевать... я умею. Да, ты первый кто попросил меня о столь простой и одновременно сложной вещи. Но, — Арсений наклоняется вперёд, проговаривая слова на грани шёпота. — Я выполню её. И за это ты мне должен тоже одновременно простую и сложную вещь. Скажи мне, что хочешь. Прикажи мне. И я исполню твою мечту.   Воздух между ними раскаляется до предела. Антон проглатывает уже ненужное «я вас ни к чему не хотел принудить». Ох, Арсений знал, о чём просить в ответ. Сложно и просто одновременно, о да. Приказ. Короткий и равный. Он размыкает занемевшие губы, выталкивая хлёсткие слова:   — Танцуй для меня.   Голубые глаза загораются диким огнём. Антон не отрывается. И он готов поспорить, что его горят не менее ярко.   ***   Арсений приводит Антона в одну из бесконечных комнат дворца, просит немножко подождать и удаляется, давая возможность осмотреться. Вытянутая комната, даже зал, если судить по отделке дорогим белым мрамором и сверкающими камнями, могла бы вместить под сотню людей. У дальней стены расположена небольшое возвышение, призванное исполнять роль сцены. Там же находятся ещё несколько дверей. Прямо посреди зала стоит бархатная козетка с множеством мелких подушечек, на которую Антон решает пока не садиться. За окнами давно глубокая ночь, и только огонь свечей разрезает тьму.   Дверь на сцену открывается — и Антон оборачивается, отрываясь от созерцания золотой лепнины. Арсений ни капли не изменился за те двадцать минут, что они не виделись, не считая длинного отрезка плотной голубой ткани, в которую он завернулся. Она спадает до уровня колен, сливаясь со свободными шальварами. Ничего особенного, но в тусклом свете, посреди мрамора и золотой отделки — от него нельзя оторвать взгляда.   — Арс... — только и может сказать Антон. Так легко ломать барьер во второй раз. — Ты прекрасен.                   Арсений улыбается и жестом просит хранить молчание. Антон наклоняется и опирается предплечьями на спинку козетки, с трепетом ожидая зрелища.   Деликатно одна ножка становится чуть вперёд. Одной рукой, к которой прикреплён край ткани, Арсений закрывает тело, а другую поднимает и делает замысловатый жест.   Непонятно откуда начинает литься плавная музыка. Антон вертит головой, пытаясь найти источник звуков, но танец начинается, и отрываться от него было бы кощунством.   Пробуя музыку на вкус, Арсений плавно качает бёдрами из стороны в сторону. Длинные ноги, обтянутые переливающейся тканью, занимают изначальную позицию, крепкие бёдра выписывают восьмёрки. Арсений качается, как тополёк на ветру, и Антон уже готов упасть на колени и умолять о пощаде. Это выше его сил. Но дальше — больше.   Грудь делает волну, потом ещё одну и ещё, плавнее и плавнее, тонкая кисть поднятой руки небрежно выписывает сложные круги, медленно опускаясь. Шёлк перчатки, как змеиная кожа, стекает с руки, открывая белоснежный фарфор. Одна рука все ещё закрывает тканью тело, зато другая деланно невинно оглаживает стан, невесомо проходится по груди, животу. Арсений обольстительно наклоняется и снимает вторую перчатку с таким видом, будто она — последнее, что одето на нём. И бросает Антону.   Внезапно музыка меняет темп, ускоряется, плавность мелодии сменяется заводными ударами барабанов. Антон ловит кусочек ткани, теряется, не поспевая за ритмом. Он не мог такого ожидать и в самом сладостном из своих желаний.   Уже во второй раз Арсений замирает статуей самому себе, но бёдра в такт музыке начинают двигаться резко. Раз, два — и Антоновы глаза широко распахиваются. Третий такт — ткань распахивается и открывает тело, на Арсении только несколько кусочков ткани, прикрывающих плечи, а на груди — золотые украшения с такими крупными рубинами, что это почти неприлично. Хотя более неприлично то, как неприкрытая ничем, кроме драгоценного метала, грудь плавно изгибается, как в несколько широких шагов Арсений приближается, и он похож на пламя — плавность сменяется порывистостью, но неизменными остаются неукротимость и откровенный жар.   Антон сам не замечает, как пыльным мешком падает на козетку, прижимая перчатку к сердцу, и с горящими глазами наблюдает за принцем. Тот ходит по самому краешку сцены, вьётся дикой лозой, кружится; его руки, увенчанные звенящими браслетами то взлетают над головой лебедиными крыльями, то касаются полураздетого тела, и это так развратно, но так красиво, что взгляда не оторвать. Арсений приседает, выводит на обозрение то, что выводить никак нельзя, ладонь в противовес напористо поднимается по шее. Глаза прикрыты, ткань на лице легко колышется, и Антон понимает, что очень близко к краю пропасти, откуда нет выхода. Он падает в неё и смотрит, как мелко дрожат бёдра в такт музыке, как звенят украшения.   Принц делает телом что-то невообразимое. Он как горный ручей, чистый и проворный, двигается как глина в умелых руках. Словно под распалённой кожей только чистая страсть. Антон смотрит, как Арсений поворачивается, и литые мышцы спины перекатываются под горячей кожей. Голубая обтягивающая ткань гипнотизирует, и Антону думает, что если очеловеченный порок и существует, то это принц, который сейчас отбросил ткань с рук, и теперь на нём только шаровары, золотые украшения и, конечно же маска. Слишком много открытого тела, слишком сильно...   Невозможный Арсений ломает невидимую стену, спускается танцующим шагом с возвышения и подходит всё ближе и ближе. Голубые глаза горят ярко, ярче полного месяца за окном, ярче самых больших костров. Он как хищник, что играет со своей добычей, придвигается к Антону, а тот только вжимается в мягкую спинку и испуганным взглядом следит за неземной грацией. Арсений требовательно протягивает руки, и Антон, что марионетка, подчиняется, скользит руками в сантиметре от гладкого тела, что блестит в неверном свете свечей. Алмазная россыпь бусинок пота переливается, хочется наклонить голову и прикоснуться губами, слизать языком солёный вкус, укусить до прерывистого вздоха, но Антон только смотрит и даже не трогает. Смотрит не моргая, как принц свободной птицей порхает вокруг него, изгибается змеёй, то приближаясь, то отдаляясь. Как сапфиры его глаз горят жадным огнём, как юркий язычок показывается на мгновение, облизывая сухие губы, как ткань на лице вздымается и опадает от тяжёлого дыхания.   Песня становится очень быстрой и резкой, чувствуется скорая развязка. Арсений словно сходит с ума, сильный живот ходит бесконечными волнами, бёдра быстро двигаются, наблюдать за их резкими вращениями не наскучит никогда. Задорная улыбка вдруг украшает лицо Арсения, превращая того в дерзкого гаремного мальчишку, который танцует на городских площадях на праздники. Только ни один танцор не сможет показать и десятой части того огня, что отдаёт принц.   Вдруг руки совсем уж драматично взвиваются над головой, Арсений приближается всё ближе, ещё нестерпимо ближе. На финальных аккордах он неожиданно наклоняется, заглядывая прямо Антону в глаза. Их губы разделяет только тончайший шёлк и совсем немного воздуха. Антон чувствует, как загнанно дышит Арсений через приоткрытый рот, и не может пошевелиться. Не может преодолеть бесконечно малое и бесконечно большое расстояние.   Арсений чуть отстраняется, в глазах потихоньку тухнет яростный пожар. Антон опускает взгляд. Когда всё закончилось, он не может смотреть, слишком тяжело. Смертельно красивый танец.   Затихают последние ноты. Арсений поднимает детали гардероба и идёт к дверям. Антон провожает взглядом чёрную макушку и откидывает голову на спинку, до кругов перед глазами сжимая веки. Вторая перчатка остаётся зажатой в руке.   ***   — Спасибо за прекрасный вечер.   Они стоят на выходе из дворца, перед ступенями. Принц с мягкой улыбкой смотрит на звёздное небо, а Антон с горькой нежностью смотрит на него. Красивый. Это слово приходит на ум, когда смотришь на принца, и каким бы банальным оно ни было, хочется повторять его. Красивый-красивый. Красивый.   — Даже не думайте благодарить меня, — вздыхает Антон. — Вы подарили мне несоизмеримо больше.   — Глупый, — издаёт необидный смешок Арсений и поворачивается к Антону. В его глазах, в его прекрасных глазах — спокойствие и довольное умиротворение. — Глупый, — повторяет он.   — Для вас — кто угодно, — опускает голову Антон.   Его аккуратно берут за подбородок и поднимают голову. Арсений кажется таким красивым, что больно глазам, и собираются в уголках слёзы. Божественный.   — Мне жаль, что мы расстаёмся, — шепчет он. — Может... Если хочешь — останешься? Хотя бы на время.   Антон цепляется взглядом за полную луну на ночном небе и долгую секунду всерьёз думает над предложением.   Он мягко отводит от себя руку принца, оставляя в своей, грубой и мозолистой.   — Давайте не желать невозможного, — мягко говорит он, поглаживая большим пальцем гладкую кожу. — Мне не меньше жаль, чем вам.   — Что я ещё могу для тебя сделать, Антон? — спрашивает принц. Антон, несмотря на всю внутреннюю силу Арсения, желает больше всего на свете обнять его, укутать от всего плохого в мире и долго шептать на ухо нежности и невыполнимые обещания.   — Последнюю вещь, иначе я вас никогда не отпущу.   Он осторожно отодвигает второй рукой, потому что в первой — все ещё ладонь Арсения, неярко переливающуюся ткань. Как он и думал, губы его — чудесного розового оттенка.   Антон аккуратно наклоняется и собирает долгий поцелуй со сладких нежных губ. Арсений невесомо, даже немного робко отвечает, и у Антона разбивается сердце. Вдребезги. Он осторожно берёт лицо Арсения в ладони и отстраняет, и тот кажется таким маленьким, что хочется кричать. Синие в ночи глаза полны детского непонимания и огня, частичку которого Антон навсегда заберёт с собой.   Он взмахивает пушистыми ресницами и делает шаг назад. Голубая невесомая ткань снова завешивает изящное лицо.   — Тебе пора, — чуть грустно улыбается Арсений.   Антон отвешивает принцу последний глубокий поклон и спускается по монументальных ступенях к прилежно ожидающей карете.   Маленькая на фоне дворца фигурка стоит на ступенях до последнего, пока Антон не перестаёт различать её. Вдруг он кое-что вспоминает и лезет в карман. Голубая шёлковая перчатка тускло сияет в серебряном свете луны.   — Не нужен принцу вор, — шепчет он и прижимает перчатку к лицу, промакивая одинокую слезу. Ткань пахнет благовониями и танцами.