Витамин D

      Павел Багрянцев был совсем не идиотом. Хотя и любил им притворяться.       Так было проще – люди никогда не ждут от тебя ничего сверх и не лезут без причины. Никому не сдался долговязый парень в веснушках, который через день нарушал строгий дресс-код этой физико-математической гимназии и покуривал почти на каждой перемене.       В свободное же время Багрянцев готовился к поступлению, приторговывал санкционкой (и травкой), пересматривал фильмы на кассетах для взрослых с зажёванной пленкой и наблюдал за Лапиной из десятого “Д”, местной скандальной девочкой, что никогда не смотрела в его сторону.       В начале сентября душно почти по-летнему, и редкие порывы прохладного ветра совсем не спасали.       Багрянцеву хотелось под холодный душ, а не медленно плавиться под палящим солнцем в нагретых аудиториях, вот только до следующего урока оставалось совсем немного.       Пока же он неспешно дымил сигаретой за коваными воротами гимназии. Мимо весело хохочущими пестрыми стайками проходили девятиклассницы, у которых уже закончились уроки. В своих чертовых коротеньких форменных юбках. Его взгляд рефлекторно цеплялся к их соблазнительно оголенным ногам, а из доносившихся глупых переговоров друг с другом он узнал, что к вечеру в городе обещают грозу.       И будто подтверждая это, на его лицо упала тень. Темно-серое перьевое облако на небе закрыло собой слепящий шар солнца.       Багрянцев сделал последнюю затяжку и выбросил на влажный асфальт тлеющий бычок, тяжело придавливая его сверху ногой.       А затем блестящие распущенные темные волосы моментально зацепили его взгляд; она спускалась по ступенькам медленно, размеренно, убийственно (для него) и по-кошачьи грациозно.       Почти богоподобно.       Солнце, выныривая из-под облаков, снова воцарилось на небе яркой вспышкой света.       Она сощурила от этих слепящих лучей свои дымно-серые глаза, с легкой скукой оглядывая спешащих по домам учеников, а затем растянула свои извечно порочно-алые губы в усмешке и прошептала что-то на ухо надменному темноволосому одиннадцатикласснику, стоящему рядом.       (О, как же Багрянцев его ненавидел!).       И грозовой раскат не раздался у него над головой, но Багрянцев был готов поклясться, что осенние грозы в этом году начнутся слишком рано.       666       Впервые Багрянцев увидел ее год назад за их образцово показательной физико-математической гимназией.       Она тогда училась в девятом классе, имела длинный хвост мазутно-грязных слухов про себя и, словно в желании их подтвердить, выдыхала сигаретный дым в лицо незнакомому десятикласснику и тягуче-блядушно скалилась в улыбке так, что парни поблизости разбегались по туалетам.       Ее звали Лапиной Любой, но она просила называть ее Лапкой – это Багрянцев узнал пятью минутами позже у того самого десятиклассника, зачарованно глядя ей вслед.       Совсем не похожая на прочих учениц в этой гимназии. Другая. Выделяющаяся. Яркая. Красивая...       Красивая до сведения зубов и болезненно участившейся долбежки сердца по ребрам.       Девочка-вспышка.       Глаза у нее осколочно-серые с поволокой, слишком очерченно яркие, из разряда тех, что могут взглядом обжечь чужую изнанку век и после отпечататься там намертво. И голос слишком низкий, порочно-липкий, сладко-сиропный, ее шепот дробил кости и плавил внутренности.       У него не было шансов.       Он влип в нее с этого самого первого взгляда.       С ее первого приторно-тянущегося к себе:       – Какой же ты сладкий, рыжик.       Но, конечно же, чаще она вовсе его предпочитала не замечать. Багрянцев всегда здоровался с ней, как видел, а она лишь небрежно кивала ему в ответ, и то только через раз. Но хотя бы не грубила и не посылала нахуй (и это почти успех) – а могла бы, по-хорошему. Невозможно было не замечать его постоянные плотоядные взгляды на себе.       Лапина Люба не могла не цеплять внимание.       Багрянцев из раза в раз перефирийным зрением цеплялся за ее тонкий силуэт. Кидал на нее долгие взгляды, пожалуй, и правда, немного чаще необходимого, как поехавший.       (Но на нее так смотрели многие).       И можно было их всех винить?       Лапина Люба любила лишь себя. Ну и Дементьева Александра (того самого надменного темноволосого одиннадцатиклассника), потому что она слишком хороша, чтобы размениваться на других (упоминать про грязные слухи о ней с началом их отношений с Дементьевым становится негласным табу для всех в стенах гимназии, ведь никто не хотел проблем).       Багрянцев же исправно смотрел на нее с тупым выражением на лице уже второй год включительно; и она явно знала, что стоит ей щелкнуть пальцами, и он притащит ей полкоролевства, всё (не)легально заработанное и старый «Москвич» своего покойного папаши.       У Багрянцева рыжие волосы, веснушки на щеках, долговязый рост и привычка расстегивать форменную рубашку, под которой неизменно яркие санкционные футболки с вызывающими иностранными надписями или лого любимых музыкальных групп.       А еще хобби прикидываться идиотом и молоть своим бескостным языком всякие пошлости и глупости на потеху классу.       Он понимал, что нахрен не сдался Лапке и никогда не выползет дальше ее коллекционной коробки с пометкой “влюбленные в меня идиоты”.       Понимал он и то, что Лапина – поломанная в своей основе, где-то за вызывающе короткими юбками и распущенными волосами. Она яркая, как вспышка грозы или бушующее пламя, только вот Дементьев, смотрящий на всех в гимназии неизменно сверху-вниз, как на пыль под ногами, в противовес ей – ледяная вода, что топила обманчиво-яркое пламя льдом на дне радужек.       Иррационально странная парочка.       Багрянцев же не был идиотом. Правда не был (хоть и любил им казаться).       Он сразу видел суть в людях.       Багрянцев знал, что отмороженность этого раздражающего его одиннадцатиклассника была подобна ее образу – лишь маска. Просто им обоим прятаться за масками, называя свой шаткий союз “отношениями”, кажется, было удобнее, чем разбираться с причинами неправильности обоих.       Они оба были с дефектами по части исправно (не)работающей кукухи. Как забавная заводская поломка на фабрике по производству людей с охуевше красивой внешностью; чтобы восстановить хрупкий баланс справедливости в этом мире.       Потому что вместе они представляли собой ту самую киношную парочку, когда оба на лица смазливые до тошноты. На которых так приятно было вздрочнуть менее смазливым на морду и более смертным.       А еще Багрянцев видел, насколько они друг другу не подходили. В Лапиной было слишком много граничившей с безумием тяги к свободе, в ней сотни “против” для каждого придуманного обществом правила, в ней бунтарский дух и стремление жить так, как хочется.       Надолго удержать ее не получится. И лишь вопрос времени, когда эти отношения себя исчерпают.       И, как назло, не исчерпывались они долго.       До начала декабря включительно, когда за частые прогулы Лапину все же турнули из их лучшей по городу физико-математической гимназии.       666       Багрянцев не мог поверить сам себе, когда поздним вечером в его квартире раздался звонок, и за дверью оказалась Лапина.       Он не видел ее неделю, что растянулась в вечность.       Она смешно морщила нос от пропахшей травкой прихожей и, по-хозяйски рассматривая убранство дома, отпускала язвительные комментарии по поводу царившего общего срача в квартире, прежде чем выдохнуть приторно-сладкое:       – Слухи же не врут? У тебя же есть то, что поможет мне расслабиться, рыжик?       Багрянцев все еще не мог поверить, что все это происходило с ним наяву, когда разомлевшая от травки Лапина растеклась по сиденью его дивана, нахально закидывая свои ноги ему на колени и расслабланно-лениво усмехалась на все его рассказы о том, что все это несерьезно, просто времена в стране сейчас сложные, хочется что-то жрать и нужны деньги, а так он не собирается толкать травку (и санкционку) всю свою жизнь.       И Багрянцев себе представлял это все по-другому. Не так. В его представлениях их отношения должны были развиваться, как типичный пендоский фильм про любовь первой красавицы школы с обычным неприметным парнем. Где он бы потратил год на вхождение в круг ее доверия, продираясь сквозь шипы, открыл бы ей глаза на то, что ее крутой красавчик парень на деле – кусок полного дерьма и ее не достоин, потом еще полгода он был бы ее подушкой для слез и только на выпускном, по всем школьным канонам, Лапка поняла бы, насколько он классный и целомудренно поцеловала его под заунывный медлячок (если повезет, то в медленном танце еще бы позволила полапать себя ниже поясницы).       Вот только получилось все не как в кино.       В их реальности лишь едкая дерущая горло травка, разбросанные по грязному полу кассеты с порно (“лучше не трогай их, Лапка!”), ее отчисление из гимназии, холодный декабрь и сугробы по колено за окном.       В их реальности Лапке плевать на все его представления о том, как должно быть. Она пришла к нему сама, лапала, разглядывая разбросанные липкие касеты и хрипло (едва ли не безумно) смеялась больше, чем за все время, что Багрянцев за ней наблюдал.       В зрачках у нее плескалась нефтяная пугающая темнота (которой он раньше не замечал), когда она сильно укусила его за нижнюю губу и потянулась к массивной пряжке на ремне его брюк.       И эта происходящая изломанная реальность на какое-то мгновение понравилась Багрянцеву намного больше.       – Ты же умеешь хранить секреты, рыжик? – ее хриплым выдохом ему прямо в рот, когда ее пальцы умело вытягивали из петлей штанов его уже расстёгнутый ремень.       В горле все болезненно пересохло, и он лишь кивнул, боясь сейчас верить самому себе.       – Тогда это будет нашим маленьким секретиком. Тут нет ничего личного, сладкий. Просто зима и мало солнца. Ты кажешься таким солнечным. Побудешь моим витамином D, рыжик?       “Для тебя хоть Господом Богом” – пронеслось у него в голове, когда ее прохладная рука опустилась ниже. – “Только не останавливайся!”.       – Ты же любишь меня?       Ее вопрос отдавал на языке пьяной вишней, размытыми вспышками за плотно сжатыми веками – Багрянцев, вроде как, еще держал себя в руках, неплохо справляясь, пока в полуприкрытых глазах Лапиной плясали безумные хмельные черти.       – Что?.. – не сразу понял он.       – Любишь меня? – повторила она, но уже без сиропной сладости в голосе.       И ее глянцевый, безупречно алый, заостренный ноготь подцепил воротник его форменной белоснежной рубашки, скользя по линии его горла вниз – почти скальпель.       Она ждала его ответа. А в ее серых глазах, с расплывшимися мазутными точками зрачков, – пугающее ничего. Пустота.       Другая ее рука под его штанами пришла в движение, и Багрянцев тяжело сглотнул, его кадык нервно дернулся под ее ногтями-скальпелями:       – Люблю.       – Какая жалость... – ее алые губы картинно дрогнули в (псевдо)сожалении. – Я же разобью тебе сердце.       – Какое сердце? – нашел в себе силы вызывающе выплюнуть в ответ он, не отводя взгляда с ее лица.       И этой же ночью он имел ее на этом же старом скрипучем диване своей квартиры, наглухо закрытой для всех, кто захотел бы сдать его за употребление и в прямом и переносном смысле (ведь Лапину иначе как дурью для него и не назовешь).       Она громко-блядушно стонала под ним, как безумная расцарапывая его спину, и выгибалась так, что Багрянцев боялся ее сломать.       Все происходящее казалось ему температурным сном (сколько у него их уже было с ее участием?), когда Лапина напоследок прикусила его за мочку уха и соскользнула с дивана.       Багрянцев, пытаясь отдышаться, закрыл глаза лишь на мгновение, а когда открыл, его квартира уже была пуста, и только забытый вишневый блеск для губ и вытянутая длинная черная лента из касеты на полу служили доказательствами тому, что она здесь была.       Лапина пришла к нему через день, улыбаясь привычно игриво и липко-карамельно, не оставляя ни единого шанса остаться равнодушным.       Багрянцев отдал ей забытый вишневый блеск и заодно, кажется, свое сердце – вот так сразу, как идиот, без прелюдий и раздумий. Лапина – его слабость. Перед ней он бы выстелил ковер из собственной кожи и потушил бы пожар из своей крови, что уж говорить о каком-то там изрядно покоцанном собственном четырехкамерном.       Но в ее дымно-сером взгляде лишь равнодушие, а в голосе ядовито-насмешливое напоминание:       – Это все несерьезно, рыжик, не забыл?       Ему же уже не терпелось вытрахать из нее и эти слова и равнодушие, да так, чтобы она кричала.       Лапина никогда не оставалась. И каждый такой раз, когда она уходила, Багрянцев после бил себя по грудной клетке, будто проверяя, насколько все плохо и фурычит ли там внутри еще что-то.       Лапину, как оказалось, ведь не вытравишь из грудины ни травкой, ни алкоголем, ни ненавистью. Она впиталась гуталином в его нутро и скребла там своими когтями-скальпелями, будто играясь щекоча, на деле же заставляя корчиться в муках.       И самое хуевое – он сам только “за” и даже не пытался сопротивляться.       Багрянцев прекрасно видел у нее за грудиной вместо сердца влажно зияющую дыру. Лапиной прятаться за вульгарной претенциозностью получалось удивительно хорошо. В ней, как в насмешку символичности данного ей имени, все истерично кричало “люби меня!” (люби-люби-люби!), вырывающееся наружу змеиным шипением и презрительным фырканьем; ей всегда всего мало (а смотреть на нее чуть глубже никто и не пытался).       Лапина – девочка-вспышка, девочка-конфетти, блестящая и пустая, априори неспособная на что-то правильное.       И от того выглядящая настолько жалко на фоне Дементьева, как глупая карикатура, ходячее клише, пустышка с вечной претензией на нечто большее.       Но в ее оправдание: Дементьев был с настолько высокими амбициями, отпалированной идеальностью и ублюдошно недоступно-холодной внешностью, что на фоне него потерялся бы любой.       Рядом с ним терялся и сам Багрянцев, что не попал в одинадцатый “А” класс, лучших по гимназии, а учился в “Б” классе (что тоже было неплохо, но оставляло обидный привкус второго места и горького осознания, что не так уж он и хорош в математике, как сам думал).       Багрянцев не понимал, что ее так паталогично к нему влекло, ведь у него не было ничего от ее обожаемого Дементьева, на которого она всегда смотрела, как мартовская кошка в течку: ни ледяного высокомерного взгляда, ни этой пугающей неестественной идеальности, ни места в “А” классе лучших, ни таких амбиций.       Пока до него не дошло, что влекло, как раз к тому, насколько он был на него не похож: начиная с медной рыжины своих волос, вспыхивающей пожаром от света солнца и россыпи веснушек на лице, а заканчивая полным жалким обожанием, что не скрыть в его долгих взглядах на нее.       Лапиной всего этого в нем оказалось вполне достаточно.       Достаточно для того, чтобы приходить к нему трахаться через день. Достаточно для того, чтобы оставлять поцелуи у него на лице, пересчитывать губами веснушки, пачкая кожу красной помадой. Достаточно, чтобы игнорировать повисшее в воздухе напряжение и неозвученное вслух “а как же твой идеальный холодный мальчик, с которым ты живешь?”.       Ей и правда достаточно.       Багрянцеву – нет.       – Сладкий, ну ты же сказал, что умеешь хранить секреты, – карамельно протянула она ему на ухо, прикусывая мочку. – Это же наш с тобой маленький секрет.       – И кто из нас трахается лучше: он или я? – вдруг жарко выпалил он, слишком уж давно интересно.       – А как ты сам думаешь? – засмеялась она, слегка отстраняясь.       – Наверное, все-таки я, – пожал плечами Багрянцев. – Раз ты постоянно ко мне таскаешься.       – Какой ты самоуверенный мальчик.       Очень скоро он понял, что с ней могло быть удивительно легко, если бы чаще не было до зубного скрежета сложно.       Лапина играючи могла превратить любой их разговор в эмоциональную мясорубку, чтобы затем непременно заливисто и удовлетворенно рассмеяться прямо ему в лицо, когда у него начинала идти кругом голова и он шипел ей обессилившее “как же ты уже заебала!”.       Лапина – сплошное полубезумие, беспорядочные всполохи черного и алого (и Багрянцев начал сходить с ума вслед за ней).       Багрянцев лишь жмурил глаза до радужных кругов, понимал, что нужно ее поймать, заковать. Но лишь опускал ладони на ее бедра, борясь с желанием причинить боль.       – Что такое, сладкий? Не сдерживайся, – она смеялась, как издеваясь.       Он одним резким рывком уложил ее на спину, прижимая руки к дивану, фиксируя запястья над головой. Багрянцев кусал ее острые плечи, и казалось, что кусал лед.       – Мой солнечный-солнечный мальчик, почему ты такой хороший? – Лапка вырвалась и провела ледяными пальцами по его лицу, пока он пытался укусить ее ладонь.       Он совсем не хороший. И рядом с ней солнце внутри себя не чувствовал. Он вдавливал (временно)свою Снежную Королеву в матрас, давясь от переполняющих чувств: его трясло, он вибрировал от холода и кусал губы, чтобы позорно не застонать.       Лапина жалась к нему и нарочито громко стонала в самое ухо: у нее низкий грудной голос с мурчащими интонациями. Багрянцев чувствовал, как на коже (после касания ее ногтей-скальпелей) расцветали ледяные цветы, что приносили ему нездоровое наслаждение.       Она на прощание всегда прикусывала мочку его уха. Багрянцев начал носить свитера с длинными рукавами и пить обжигающе горячий кофе. Его обмороженная кожа восстанавливалась за сутки.       (Наверное поэтому она приходила к нему только через сутки).       В один из дней ему открылось то, что ублюдок Дементьев распускал руки и бил ее (Багрянцев тогда не знал, что все было наоборот, и это именно она распускала руки, а он лишь пытался ее удержать во время ее частых истеричных приступов).       Пока же, Багрянцев, из раза в раз разглядывая гематомы синяков на ее руках, предлагал ей:       – Уходи от него. Он мудак. Он бьет тебя. Он не заслуживает тебя.       – Куда и зачем мне уходить? – зашлась в заливистом смехе она, пока не сбилась, будто подавившись собственным безумием.       – Ко мне.       – Сладкий, ты еще не понял? – издевательски вопросительно приподняла бровь она. – У нас с тобой несерьезно.       – А с ним серьезно?       – А с ним навсегда, – неоспоримо отрезала Лапка; так, будто сама искренне верила в этот бред. – Он сам мне обещал.       “Какую лапшу тебе еще навешал твой мудак?” – зло рвалось из него.       Вот только ее прошлое – горьковато-кислое, привкуса гнилых яблок, полное неверных выборов и глухого отчаянья; оно на мгновение ощутилось слишком явно, тут же ржавыми цепями сковало грудную клетку и закрыло ему рот.       (Лапина явно не в себе и находилась в вечном падении – она обязательно когда-нибудь утащит его за собой).       – Это поэтому ты регулярно ко мне таскаешься трахаться? – лишь едко уточнил он, отварачиваясь от нее и затягиваясь сигаретой.       Ей от всего этого лишь смешно. Ее очередной хриплый полубезумный хохот вспорол тишину его квартиры.       – Не бери на себя слишком много. Ты просто мой витамин D и способ задеть его. Ничего личного, сладкий.       Лапина царапала его кожу ногтями. Лапина вытягивала из него тепло. Багрянцев, впрочем, не сопротивлялся.       Лапина с усмешкой выдыхала ему прямо в губы, раз за разом, что тут нет ничего личного и она трахается с ним только из-за недостатка солнца в Москве.       Павел Багрянцев – всего лишь ее личный поставщик витамина D, которого у Лапки критический недостаток. А еще способ вывести на эмоции своего идеального отмороженного одиннадцатиклассника.       “Ничего личного”.       Багрянцев понял. Еще с первого раза. Он все же не идиот, ведь так?       Сам понимал, что они тоже плохо подходили друг другу по многим параметрам. Вроде тех, что он толкал травку, а Лапина, при всей своей любви к Дементьеву и якобы “серьезных” отношениях с ним, приходила к Багрянцеву трахаться через день.       Багрянцев сам себя не считал диллером (хоть и толкал не только травку, но и кое-что покрепче) и падшим человеком, вот только и Лапина по его меркам не шлюха; но узнай о них мир чуть больше – отправились бы на социальное дно они оба, с позорным клеймом на спинах.       Но на деле же, Багрянцеву, правда, нужны деньги, чтобы как-то выживать, а Лапина просто привыкла так жить – не жалея ни о чем (и заодно никого), позволяя себе все, что захочет, если это поможет ей повысить в крови недостаток витамина D.       Поздний декабрь в Москве был снежным и морозным. Он обрушился на столицу белой лавиной, подминая под себя улицы мертвенным саваном, прокрался в дома холодом, сквозняками и эпидемией гриппа.       В эти дни согреваться удавалось с трудом.       – Сколько сейчас времени? – раздраженно спросил у нее Багрянцев, вставая с дивана и подходя к одной из полок, поворачивая на ней часы на себя (к тому, что Лапина постоянно везде включала свет, он уже привык). – Нахрена ты их постоянно отворачиваешь?       – Не люблю смотреть на время, – безразлично пожала она обнаженными острыми плечами. – Напоминает, насколько бездарно я его трачу. Я к тебе, кстати, больше не приду.       В его глазах искрами непонимание.       – Что?..       – Сладкий, ничего личного, но ты перегорел, как лампочка на твоей кухне, – она медленно потянулась к скинутой рубашке. – Больше не тепло.       – Хуевая шутка.       Она ничего не ответила, продолжая одеваться.       Его руки дрожали, пальцы мертвой хваткой образовывали тиски. Он стоял и не шевелился, как статуя. Обплеванная статуя. Никому нахрен не нужная статуя.       В тишине квартиры громко хлопнула дверь.       И она больше, действительно, не приходила.       Багрянцев все же оказался идиотом. Причем клиническим.       Это стало очевидным, когда в один из дней он все же не выдержал и решил спровоцировать ее неминуемый выход из "серьезных" отношений сам (терять все равно уже было нечего), поздним декабрьским вечером в гимназии окликнув Дементьева:       – Эй, разговор есть. Выйдем?       666       Идиотам вроде всегда везет.       Багрянцев не сдох же в тот день (отделавшись разбитым в фарш лицом) – и ладно.       Но то, что недели Лапка не появлялась в его палате – было несколько обидным.       (Ничему его жизнь не учила).       Багрянцева почти выписали, когда она появилась на пороге (именно тогда, когда он уже ее совсем не ждал). Привычно тягуче-приторно скалясь в дверях.       Но долго не пробыла (“ненавижу больницы!”). Лишь пару минут, достаточных, чтобы неторопливо подойти его койке и склониться над ним на одно лишь короткое мгновение:       – Ничего личного, сладкий, – ее горячим шепотом прямо в ухо.       Когда она исчезла за дверью, на прощание прикусив мочку его уха, Багрянцев чувствовал себя разобранным до основания.       Вот только если бы ему дали выбрать снова – ничего бы не изменилось. Это все равно была бы Лапка.       Какой же он все-таки идиот.