Маковка

— Мин Юнги, я тебя убью! Только попадись мне на глаза, тварь ты такая! — слышится из динамика телефона. — Чтобы домой не возвращался, понял? — так громко, что названный морщится, чуть оттянув телефон от уха. — Я уже выбрасываю твои вещи с балкона! Захочешь забрать — приходи под наши окна. Ненавижу тебя! — напоследок пищит и выключается. Юнги прикрывает глаза, мысленно считая до десяти, и шумно выдыхает. Его муж немного разозлился. Или много. Но это не суть, главное то, что Чимину — именно так зовут парня, который сейчас обматерил Мина — сейчас нельзя волноваться. Седьмой месяц, как никак. — Хён, удачи, — Чонгук, с которым он сидит сейчас в кафе, лишь показывает большой палец вверх, улыбаясь подбадривающе. — Может, купишь ему чего-то сладкого, чтобы он добрее стал? А то ведь и побить может. — Чонгук, — альфа цокает языком, закатив глаза. — Ты преувеличиваешь. Чимини никогда никого не ударит, поверь. И правда ведь. Как бы сильно омега не был зол, он и мухи не обидит: лишь накричит и сожмёт кулачки, тяжело дыша. Но не ударит. *** Юнги пробирается в квартиру, словно вор: тихонько, на цыпочках, морщась от того, что дверь громко закрывается; медленно снимает обувь, ставя под стеночку и пищит совсем не по-альфьи, когда, разогнувшись, натыкается на прожигающий взгляд своего мужа. — Привет, котёнок, — тяжело сглатывает и делает шаг вперёд, вскидывая руки, чтобы обнять, но омега одним лишь взглядом показывает, что лучше этого не делать. — Что случилось? — Что ты здесь забыл? — голос Чимина непривычно низкий, с хрипотцой, заставляет Юнги вздрогнуть. — Ну как же? — нервный смешок вырывается внезапно. — Я пришёл домой, к любимому беременному мужу… — Я же сказал: домой не возвращайся, — одна рука машинально поглаживает выпирающий сквозь ткань мягкой домашней толстовки живот, пока вторая покоится на пояснице — так стоять легче. — Что из этого ты не понял? — Причину? Этим вопросом Юнги заставляет Чимина задуматься: тот стоит с минуту, не двигаясь, приоткрыв рот, словно хочет сказать что-то, и смотрит будто сквозь альфу. Глаза начинают слезиться. — Я… Не знаю, — и переводит взгляд на мужа. — Юнги-я, я не… Я не знаю причину, — и всхлипывает тихо, шмыгнув носом. — Юнги-я, я с ума сошёл, да? Я истеричка, да? Омега окончательно расклеивается, делает шаг вперёд, попадая в родные объятия, и тычется носом в чужую шею. Успокаивающие поглаживания по спине и пальцы, которые мягко массируют кожу головы, такой приятный запах любимого чёрного чая с малиной; невесомые поцелуи в щеку — всё это расслабляет. — Минни? — шепчет, не выпуская из объятий. — Ты самый прекрасный, знаешь? Самый любимый, самый нежный, самый лучший папа для нашей маковки. Чимин шмыгает носом, вытирает мокрое лицо рукавами толстовки и снова поглаживает живот — это всегда его успокаивает. Альфа ведёт носом по щеке, чмокает в красный носик, в лобик и, наконец-то, в губы. Он так соскучился по поцелуям с Чимином — и совсем неважно, что они целовались утром. Прошло уже почти девять часов! Слишком много, потому что Юнги скучает по мужу уже через минуту — ложь, — через секунду! — Мы с маковкой соскучились по тебе, — шёпотом, боясь разрушить такую приятную тишину. — Я тоже соскучился по вам, мои любимые. Юнги вдруг опускается на колени, поглаживает чужие мягкие бёдра, приподнимает толстовку и нежно чмокает круглый живот в районе пупка. — Привет, маковка, отец скучал по тебе, — и снова чмокает, поглаживает одними лишь кончиками пальцев, а после поднимает взгляд, полный теплоты и переполняющей его нежности, смотрит на мужа. — Люблю вас бесконечно. Уже через два месяца родится их маленькая маковка — омежка с пухлыми губками, как у папы, и лисьими глазами, точь-в-точь как у отца. Маленькая копия родителей, которая будет строить козни уже с самого рождения. Маковка, которую они будут любить больше жизни. Уже любят.