Энтропия

      Каждый день одно и то же. Нью-Йорк, подвал, набережная, дождь. Такой распорядок уже осточертел настолько, что даже пара грамм порошка не спасала, потому что жизнь больше не имела ценности. Энтони медленно шагал вдоль высокого забора набережной, борясь с навязчивым желанием безвольной вещью рухнуть в воду и, наконец, вырваться из оков боли, слабости и опустошения, что преследовали его день за днём. Как же всё-таки жаль, что невозможно выбрать себе семью и жить, будучи окружённым заботой, теплом и безусловной любовью. В чем смысл жить, если твоë жалкое существование никого не волнует?       Энтони думал об этом постоянно, и прекрасно понимал, что просто оправдывает и жалеет себя. Даже если на то и были веские причины, даже если всё это было предсказуемо - его никогда не учили потакать своей слабости.

* * *

      Родители Энтони, сколько тот себя помнил, заправляли наркокартелем и обеспечивали транспортировку веществ куда угодно, и прибыли с этого имели значительно больше, чем потерь. Клиентам, кем бы они ни были, обеспечивалась полная конфиденциальность и доставка заказа как можно скорее за дополнительную плату. Эти деньги должны были уходить третьим лицам, но оставались на прежнем счету, ведь строгим владельцам вовсе необязательно платить членам своей семьи.       Его родному брату приходилось заматывать в плёнку и проглатывать несколько десятков пакетиков с кокаином, и всю поездку держать их в желудке, раз за разом проходя контроль, раскрывая сумку и выворачивая карманы как примерный гражданин. Ведь никто не знал, кого на самом деле нужно вывернуть.       За это лучший наркокурьер купался в лучах отцовского одобрения, а Энтони стоял где-то в углу комнаты и молча за этим наблюдал. Злился, что не может добиться признания, хотя знал наверняка, что зря коптит небо, зря пытается сломать систему и обрести нормальную семью. Единственное, за что он был по-настоящему благодарен родителям - их старшая дочь. Но вот остаток своей жизни они провели только с третьей, и самой удачной, частью выводка.       Несмотря на то, что накопленного состояния могло хватить абсолютно на всё, что угодно, после смерти наследника, от этих богатств остался лишь пепел. Потому что, по величайшей иронии, он погиб вместе с наследодателем около года назад.       Энтони узнал об этом сразу, как только новость разлетелась. На рекламном билборде, в кофейнях со старыми, барахлящими телевизорами — везде тогда говорили о том, что обычная на вид семья оказалась кланом преступной организации, и была жестоко убита, по предварительным данным, полным составом, находясь в собственном доме. Расследование велось напоказ, просто для того, чтобы никто не бунтовал из-за бездействия властей. Кому-то в особенно узких кругах, возможно, было известно то, что ещё двоим удалось улизнуть. Или о том, чего не знал сам Энтони. Как минимум потому, что очень кстати завязал с активной торговлей двумя годами ранее и откололся от булыжника в лицах своих родителей и родного брата, хотя никогда и не считал себя с ними единым монолитом. От булыжника, на котором держался вопреки всему только благодаря старшей сестре. Молли, как и он, была не в восторге от перспектив, которые открывала для них жизнь в такой крайне необычной семье. С ней они нашли радость в общем несчастье. Делили всё на двоих. Планировали сбежать далеко-далеко, когда — или если — представится возможность.       Молли была наставником, учителем и защитой. Она была для Энтони всем с самого его недолго длившегося детства, которое можно было назвать таковым, поскольку всю чернь от него рьяно оттесняли крохотным миром, где было относительно спокойно. Безопасно рядом с его Богом и Создателем. И в те редкие моменты, когда Бог не мог скрыть своих слёз — там шёл дождь. Маленький Энтони научился прекращать его, протягивая платочек и улыбаясь. Тогда Бог, очень на него похожий, улыбался тоже, и сквозь тучи пробивались яркие лучи солнца.       То время пролетело за мгновение. Жить нужно было по правилам, а держаться всегда вместе с такими порядками становилось отнюдь не легче. Так широкая тропинка обрывом разверзлась на две узкие, и пути назад уже не было. Крохотный мир рушился, осыпаясь вниз, в пропасть. Детство рушилось тоже, и так наступил новый этап, полный опасности. Где каждая ошибка могла стоить жизни.

* * *

      Спустя ещё некоторое время, проведённое в таком режиме, стало странно задаваться вопросом, почему мать так спокойно отпускает своих детей на задания. Так как она даже, на первый взгляд, дорожила ими, в отличие от зачерствевшего отца. Надеяться на его благосклонность за просто так не стоило никогда, и это Энтони уяснил, вероятно, прежде чем впервые поднялся на ноги. Но всё оказалось проще: это, очевидно, был план, позволяющий экономить на доставке, и в последствии разбогатеть гораздо быстрее. Одного им было мало, а из троих можно было извлечь значительно больше пользы и в дальнейшем избрать наследника. К тому же, так курьеры менялись, и картина выглядела менее подозрительной для кого бы то ни было. В крайнем случае, если бы кто-то совершил ошибку, его бы ликвидировали те, кого это задело. Ещё один приятный бонус — марать руки необязательно.       Конечно, матери приходилось несладко, когда отец пытался выбить из неё какую-либо привязанность к детям. Но цель, так или иначе, оправдывает средства. Она держалась строгой, но всё же была, если можно так сказать, мягче в сравнении с отцом. Но это всё равно что сравнивать гранит и мрамор.

* * *

      Не нужно было быть одарённым, чтобы понять весь этот замысел, и Энтони корил себя за то, что его окончательно и бесповоротно озарило лишь к двадцати семи годам. То есть, слишком поздно.       В список того, за что себя стоило ненавидеть, он не внёс пункт о том, что подсел на наркотики. Хорошо помнил день, когда это случилось, и, в общем-то, не сильно сокрушался. Понимал, что попросту не смог бы поступить по-другому, когда на руках у него оставались неприкаянные пакетики с фенциклидином. Их заказчик накануне скончался от передозировки, так и не получив новую партию. Потом за недовес глава семьи пол ночи отчитывал его, и от этого ещё сильнее захотелось упороться. И да, претензия была только за сгоревший заказ, будто Энтони самостоятельно задушил заказчика, чтобы спереть дурь. Но в остальном, никто не ожидал, что непутёвый сын не подсядет на вещества, когда его жизнь напрямую с ними связана.       Так же, в том списке не значился пункт, к примеру, о том, что он ударил брата в живот, а когда тот, скрючившись, повалился на колени, пинком прибил его к земле ещё пару раз. Пару тройку раз. Пожалуй, довольно сильно, чтобы отбить всякое желание плеваться желчью в его сторону и спесиво перечислять свои достижения. Причём, не один год. Энтони, чувствуя себя победителем, велел ему молчать, но, похоже, всем без слов хватило несчастного взгляда дражайшего наследника. И того факта, что больше некому было это сделать в выходной день. На семейном совете этот выскочка наконец-то вперил взгляд в пол и не ухмылялся. Или делал это отворачиваясь, пока обидчика нещадно кляли на чём свет стоит. А Молли тогда стояла рядом с родителями и смотрела на него. Укоризненно и хмуро, иногда качая головой. В конце этого собрания, после длинной тирады, половина которой была пропущена мимо ушей, Энтони извинился, глядя в ответ только на неё. Только перед ней. Потому что иначе в его словах не набралось бы и капли искренности.       В тот день, когда все разошлись, Молли постучала к нему в комнату их особым ритмом, придуманным давным-давно. Зашла тихонько, притворив дверь, села на кровать рядом. Не хвалила и не ругала. Знала, что терпению Энтони точно пришёл бы конец. Объяснила, хотя тот и так знал, что не могла занять его сторону публично, но теперь ей ничего не мешает сделать это, как десятки раз до. Как всегда. Она коротко стиснула его ладонь и улыбнулась. Из-за туч снова показались лучи солнца.

* * *

      Надежды родителей на смерть в старости и торжественную передачу имущества любимому сыну не оправдались. Их вместе с ним убили в их собственном доме, и Энтони действительно удивился этому. Не знал и не брался даже строить догадки, кто бы мог это сделать. Зато доводов касаемо того, для чего это сделали, точно хватало. Давление, конкуренция, вражда, расхожесть во мнениях или банальная жадность. И, как бы то ни было, он отнёсся к сложившейся ситуации с холодной расчётливостью. Нужно было обыскать все тайники или попробовать нарыть данные об их местонахождении в старых записях. Хотя особенно плохо он ориентировался в бумагах, но как скоро пришли бы за ним? Ради развлечения не последних в криминальных районах шишек не убивают. На руках у нападавших было достаточно информации и, вестимо, компромата на случай, если придётся отбиваться или нападение не станет сюрпризом для целей. Однако известно им было точно не всё. За годы жизни в этой семье Энтони, конечно, удалось узнать намного больше. Так что имелось место, где можно отсидеться, как только запахнет жареным. Но нельзя было сказать, что он старательно прятался весь прошедший год. Либо ему крупно повезло, либо на него самого всем просто глубоко плевать. Вариант о том, что о его существовании не знали, точно можно исключить, а везунчиком он никогда не был. Таким образом, остаётся самый простой и удобный способ думать об этом. Рисковать он не любил, и без дополнительных допингов не стал бы этого делать. Ради веселья перейти кому-нибудь дорогу — определённо не в его стиле. Проще говоря, глупая идея наживать себе врагов, когда в жизни ещё есть кто-то или что-то ценное.       И это действительно показатель. Наличия страха, например. Жизнь в постоянном стрессе научила Энтони беречь важное, что у него есть, несмотря на то, что бояться получалось лучше всего. Переступать через себя было тяжело, но у него была Молли. Это мотивировало идти вперёд, доставлять заказы, быть начеку, не попадаться местным головорезам и налётчикам. Так он шёл к своей цели сделать жизнь сестры спокойной и счастливой. Покинуть этот дом и навсегда покончить с преступной деятельностью. Он чувствовал, что доставлял хлопоты, но не поздно было исправиться. Она делала его счастливым, и Энтони намеревался отплатить тем же.

* * *

      Несправедливость всегда была, есть и будет, но иногда она бывает такой вопиющей и гадкой, что в голове не укладывается. Хочется винить всех вокруг. Примерно отсюда начинается список пунктов о ненависти к себе. Это чувство, к которому сводилось в результате всё. Решаешь одно и то же уравнение — получаешь один и тот же результат. Даже если подставить другие значения, поменять итог не получится. С одной стороны, нужно отбрасывать эти мысли и смотреть рационально. С другой, может, Энтони просто не пытался. Был уверен, что ни о какой рациональности не может идти речь в ситуации, когда страх перед отцом выше страха быть схваченным копами.       Он ненавидел и его тоже. Но не больше, чем самого себя. Отец был грубым, высокомерным и бестактным, но он представлял собой крепкий стержень. Одному из его детей даже удалось заслужить его доверие. Безусловно, обидно, что такое нужно заслуживать. Но Энтони всё равно не смог. Молли не смогла тоже. Два отщепенца нашли друг друга. Два минуса стали плюсом. Две ошибки в гениальном плане родителей любили друг друга больше, чем их самих.       В какой-то момент, идиллии, наверное, стало слишком уж много. Пиратскому кораблю нужно было напороться на риф, а пробоину поручили чинить тому, кого не жалко. Знай Энтони, что будет дальше, он бы сам распял себя прямо на ней, чтобы заделать течь. Не найдя подходящих материалов он, надо полагать, всё же додумался бы вправду поставить себя под удар. Для этого требовалось сильно больше времени, чем у него оставалось. Ещё было бы неплохо научиться предсказывать будущее.       Какие-то проблемы, материализовавшиеся из ниоткуда, застали врасплох. На фоне этого родители сумели показать эмоции переживаний. За бизнес, разумеется. Кому-то не угодило их территориальное расположение, кажется. Или претензии к качеству товара. Энтони не вслушивался в их ругань, не подозревая, что потом пожалеет об этом. И жалеть будет ещё долго.

* * *

      Молли тогда тоже не говорила ничего на этот счёт. Не знала точно, в чём дело, и не хотела врать, но время шло своим чередом. В свободные дни они тайком уезжали с помощью автостопа. Где-то за чертой их округа продолжался звон гильз, перезарядка, обойма снова наполнялась патронами, а Энтони — тревогой. Смотрел, как сестра стреляет по жестяным, помятым банкам с расстояния около тридцати трёх футов, и демонстрирует хорошие навыки. Хоть и не понимал в полной мере, как действительно должны выглядеть хорошие навыки, счёл за них способность попадать больше пяти раз подряд. Учился. Потом сам вставал на её место, забирая увесистый пистолет. Дрожащими вытянутыми руками поднимал его, неумело целился. Молли часто, подходя сзади, с силой давила на его плечи, требуя опустить их, расслабить. Сосредоточиться, иначе эта дурная нервная привычка мешала и портила всю технику. Говорила: "Представь, будто держишь лазерную указку. Наведи светящуюся точку на цель."       Энтони промахивался, попадал, и снова промахивался. Угол вылета то уменьшался, то увеличивался. Отдача от выстрела вызывала короткую вибрацию и дрожь во всём теле, а после многочисленных попыток выбить хотя бы страйк, руки висели плетьми, когда сестра терпеливо объясняла, в чём заключались его ошибки. Лучший учитель, который, совершенно точно, не хотел обучать подобным навыкам. Она видела, что это становится необходимостью, и решила больше не ждать. Но очень хотела верить в то, что эти знания не пригодятся.       От таких занятий пользы было больше, чем казалось на первый взгляд, даже если Энтони не горел желанием владеть оружием. В кругу семьи, в подавляющем большинстве случаев, было принято разговаривать на английском языке, но забыть родной итальянский — нечто сродни предательству. Поэтому наедине с Молли постоянная практика не позволяла уйти от своих истоков. А делать это вне дома удобнее, так как говорить можно бегло, а не сочетать оба языка в одном предложении, озираясь по сторонам.

* * *

      Обстановка накалялась. Времени оставалось всё меньше. Оно будто ускорялось, и с каждого рассвета проходил не день, а примерно месяц. Ситуация прояснялась, и тотчас становилась ещё более запутанной. Кто-то распространял сплетни о том, что в заказах доставляют стёртый в порошок мел, содержащий в себе разве что полграмма наркотика. Глупейшая провокация, которая, однако, здорово поуменьшила количество новых клиентов. Энтони едва не рассмеялся прямо на глазах у отца, когда узнал об этом, но сдержался. Не показывать свои эмоции приравнивалось к традиции, но это, чёрт возьми, казалось ему до ужаса комичным. То есть, если полагаться на эти бредни, обычный мел стремительно вызывает зависимость, как у множества постоянных заказчиков. И, как бы абсурдно это не звучало, новичкам не нужны были доказательства, чтобы отдать предпочтение другому поставщику, который, возможно, обвиняет других в том, чем грешит сам.       Весь этот переворот выглядел как шахматное сражение. Только стражей всего трое, ходят они одинаково, а ферзь и король просто раздают им указания. Стоит угрозе стать серьёзнее, одного из троих уже не пускали бродить по доске и уходить дальше, чем на две клетки.       Доставлять заказы, таким образом, стало меньшей из забот. Занятия с Молли сначала превратились в петляния между районами с частой сменой попутчиков, а вскоре после этого закончились вовсе. Энтони успел научиться собирать и разбирать итальянский "Glisenti", с которым впервые попал в заветную жестяную банку. Вместе с тем, непрерывная продолжительная стрельба с ним тоже представляла опасность, поскольку крепёжный винт, располагающийся на боковой части прямо под стволом, имел свойство разбалтываться и нуждался в периодическом подтягивании. В противном случае, оружие могло начать саморазбираться, и об этом сестра сразу предупредила, призывая быть внимательнее.       Её строгость в общении с ним несколько настораживала, вдобавок напоминая о нравоучениях матери. Разве что, Молли он по-настоящему хотел слушать. Даже когда она злилась, даже когда привычная мягкость в голосе пропадала. Даже когда она, сама на себя не похожая, впервые попросила у него пакетик фенциклидина — или мела, если угодно — хотя наркотики воспринимались ею как разовое, редкое баловство в приподнятом настроении. Энтони, видя такое состояние, просто выполнил просьбу и заставил себя воздержаться от лишних вопросов. Временами ей было тяжело с ним, и это неудивительно. Ей необходимо было иногда думать в первую очередь о себе.

* * *

      Когда последняя песчинка в песочных часах упала вниз, смешавшись со всеми остальными, Энтони определённо не был к этому готов. Правда, тогда он не знал, к чему нужно готовиться, пребывая в счастливом неведении. Стоял рядом с Молли и пытался быстро вникать в слова отца о плане действий. Позже сестра всё равно ещё раз отдельно объяснила ему, что нужно делать. Проще, яснее и на родном языке.       Перед ними стояла вполне штатная задача. Им поручили осмотреть территорию в радиусе пары районов и оценить обстановку, чтобы понять, какие зоны безопаснее и какой путь стоит выбрать для доставки заказа без происшествий. Разумеется, чтобы охватить бо́льшую территорию в кратчайшие сроки, требовалось разделиться. В общем-то, они проворачивали это не единожды, но в этот раз отец настоятельно рекомендовал действовать как можно быстрее, взять с собой пистолет и патронташ.       Подобные требования насторожили, и Энтони нисколько не почувствовал уверенности, когда кобура и тяжесть патронов окутали бёдра. Сестра даже не изменилась в лице, словно её действительно ничего не удивляло. Она держалась такой же серьёзной, как и в начале их разговора, привычным движением затягивая на себе ремни. Затем, когда та надевала перчатки, Энтони увидел, как дрожат её руки. И как хорошо она, на самом деле, скрывает, что ей страшно. Настороженность разрасталась, превращаясь в сильную тревогу, но не стоило подавать вида. Самое время перебарывать свою трусость. Тоже надвинуть на лицо маску серьёзного спокойствия.       Два года назад. Уже холодало, окрестности невзрачного района, такого, как, впрочем, большинство других, накапливали в себе все оттенки серого. Высотные офисные здания тоже выглядели неказисто, укрытые полупрозрачным туманом. Всё вокруг расставлено точно как декорации к монохромному фильму итальянского неореализма с непрофессиональными актёрами, полным отсутствием уверенности в завтрашнем дне и терпким вкусом пороха на языке. Или вкусом дешёвых сигарет, ставшим стократ горьче. Эту горечь Энтони делил с Молли, морщась то ли от прохладного ветра, то ли от скверного настроения. И, конечно, скоро, после отснятой сцены, режиссёр крикнет свою любимую небезызвестную фразу.       Оговорённое место встречи после выполнения задания представляло собой своеобразный тайник. В него со временем, как в место понадёжнее, по мере возможности, свозили всё, что оставалось в других. С виду обычное одноэтажное здание в паре кварталов от дома, было больше внутри, чем казалось снаружи, но самим этажом никто не пользовался: всё хранилось под землёй.       Энтони поворачивался к Молли, затоптавшей окурок, долго смотрел на неё молча, как бы не выказывая желания уходить. А она в ответ кивнула, мол, пора. Немой протест в виде отрицательного мотания головой явно был неубедительным. Или лишним. Слишком по-детски. И Энтони внутренне бранил себя тогда сразу на двух языках. В конце концов, чем быстрее они разойдутся, тем быстрее встретятся, а оружие сегодня — не больше чем аксессуар, разумеется.       Нельзя было просто стоять и терять время. Молли ведь тоже совсем не нравились подобные мероприятия, она ведь тоже не хотела уходить. Просто знала, что надо. Но, видать, взглянув тому, кого с детства растила, в глаза, всё же не смогла отвернуться, потому что видела каждую неумело скрываемую эмоцию. Она мудро решила сначала сделать три шага вперёд, прежде чем отдалиться на несколько сотен.       Эти объятия удалось запомнить лучше, чем всю свою жизнь до. Её запах, смешавшийся с дымом сигарет. Толстый ремень на спине, который в ячейках спереди поштучно прятал патроны. Волосы, развеваемые ветром. И слова: "Всё будет хорошо. Я в тебя верю, слышишь? Никогда не забывай про это." Энтони копил в глазах слёзы и не моргал, пытаясь не дать им вытечь. Молли, словно бы почувствовав это на каком-то тонком уровне, добавила, крепче сгребая его руками: "И расслабь свои чёртовы плечи."       Даже в таком положении она старалась чуть разрядить обстановку, правда плакать от этого захотелось ещё более нестерпимо. Но усилием воли пришлось заставить себя усмехнуться. Неизвестно, кого должно было это успокоить, когда оба, в сущности, боялись одного и того же. Возможно, тогда он уже почти понимал, что опоздал. Сглатывая ком в горле, не знал, что сказать. Вернее, не мог ничего выдать, не мог предпринять ни единой попытки остановить её. Это бы означало ослушаться отца, чтобы потом он сорвался и принялся промывать мозги в первую очередь тому, кто старше. А перечить главе семьи не стоит. Так что, технически, оценивать это как подставу не было бы грубой ошибкой. Не было бы ошибкой вовсе. Всё внутри кричало прекратить эту пытку, что слишком походила на прощание. В то же время хотелось остаться здесь навсегда. В таком стазисе время словно бы останавливает свой ход, любезно даёт возможность обдумать, что делать дальше. Энтони снова коснулся ремня на спине сестры, и ему показалось, будто это "пояс смертника". Нет, это ловушка и стазис — лишь мираж, а время, напротив, ускоряется, лишь бы не позволить никакой из сторон дать заднюю, когда решение уже принято, когда спасать уже нечего. Когда дальнейший сценарий, на самом деле, уже прописан.       Молли решительно выдохнула, ещё раз стиснула его в объятиях и отстранилась. Поправив на себе кожаную куртку, шутливо отсалютовала и лучезарно улыбнулась Энтони. А через несколько секунд уже быстрыми шагами удалялась от него, пока тот жадно впитывал её образ, провожая взглядом. "Стоп. Снято."

* * *

      В некоторых местах расстояния между домами были довольно узкими и, проходя по длинным коридорам, что образовывались между ними, создавалось ощущение, что пространство сжимается. Даже дышать становилось тяжело, хотя грудную клетку ничего не сдавливало. Несмотря на неудобства, это были места, в которых чаще всего оставляли закладки. Пустые зип-пакетики, шприцы с погнутыми иглами всегда валялись в этих коридорах. Хотя Энтони употреблял, всё равно чувствовал себя чужим здесь, медленно и осторожно шагая вдоль стен. Сконцентрироваться не получалось. Мысли уносили его за тысячу миль отсюда.

* * *

      Вспышка, и он уже стоит после выполнения задания на том же месте. С замиранием сердца ждёт. Кого? Минута за минутой уплывают в никуда. Улица пустая, тихая. Всё заглушал звон в ушах. Звон от выстрелов, которые он слышал минут пять назад где-то вдалеке. Оказалось, что самый безопасный путь достался ему, и он погрузился в ужасающий шок. Это была лотерея, где совсем не прельщала перспектива вытянуть счастливый билет. В голову упрямо врезался вывод, рисовавший самые страшные картинки, но Энтони не готов был доверять себе. Невозможно было быть готовым. Думать об этом настолько тяжело, что, если превратить мысли в физическое воздействие, оно, должно быть, раздавило бы его в считанные секунды.       Молли не пришла ни через полчаса, ни через час, ни через два. Молли не пришла. Время вышло. Он облажался. Он проиграл. Вкус поражения на языке отдавал кровью, потому что щёки изнутри были искусаны в мясо от тревожного страха принять очевидное. Кто, при этом, выиграл, он не знал, но не мог ничего сделать. Сидел на бордюре и не находил в себе силы даже достать из кармана пачку сигарет, хотя курить хотелось чрезвычайно сильно. Тело провалилось в глубокое оцепенение, и выбраться из него не получалось до самого утра.       Он не хотел признаваться, что звук выстрела тяжело с чем-то спутать, если когда-нибудь уже доводилось такое слышать. А три таких звука подряд в криминальном районе случайностью быть попросту не могут. Перестрелка вышла короткая: у противника точно численный перевес. Значит, шансы здесь минимальные. Ну разумеется, вот поэтому они и не пошли втроём. Выстрел - и ошибка родителей экологично самоликвидировалась, а их руки остались чистыми. План сработал.       Энтони постепенно осознавал произошедшее и совершенно не представлял, как жить дальше. Он же мог всё исправить. Мог сбежать вместе с Молли, как минимум, из этого округа, а дальше куда-нибудь во Флоренцию, и потом, если повезёт, перебраться в Милан. Теперь все эти планы не то что откладываются в долгий ящик, они горят синим пламенем. Одному ему всё это не нужно. В одиночестве это больше не имеет никакого смысла. Его смысл был убит, и это означало конец всему, ради чего он жил и за что боролся.       Он медленно убивал себя тем, что не мог перестать думать, как прижимал к себе Весь-Свой-Мир и как глупо умудрился потерять его. Делал это, пока в нём росла всеобъемлющая сосущая пустота, которая беспощадно сжирала его заживо.       Так и умерла его единственная опора, погас последний лучик надежды, всё погрузилось в кромешную темноту, и Энтони, словно слепой котёнок, всё никак не мог найти из неё выход.

* * *

      Он часто ещё гадал, на чём Молли держалась. Никак не мог взять в толк, что удерживало её на плаву, если она даже не увлекалась наркотиками всерьёз, в отличие от него. В отличие от него всегда стойко выдерживала нападки родителей, училась новому и дисциплинировалась. Вдобавок ещё и обучала младшего брата, попутно поднимая его на ноги. Энтони и сам мечтал её чему-нибудь научить, но в знаниях о том, как правильно рассчитывать дозу, чтобы добиться любого желаемого эффекта на любой стадии зависимости, она явно не нуждалась.       Молли терпела, всю жизнь терпела и была по-настоящему сильной, а чтобы начать делать её жизнь лучше собственными руками, необходимо было взобраться на совсем другой уровень. Иначе суждено быть разве что обузой, и от этой простой истины вдребезги разбивались костяшки и сердце.

* * *

      Через пару самых ужасных недель в том доме было принято безоговорочное решение валить. Тем более что там его больше никто не ждал. Его, на самом деле, не ждали больше нигде, но воспоминания в доме детства нападали на него отовсюду, и спустя год, после смерти родителей, желания возвращаться туда не прибавилось.       Источником дозы всегда был подвал, в котором хранилось всё, что осталось от, некогда, прибыльного бизнеса. То самое место последних объятий, где он сидел и заливаясь слезами, и в дни, когда плакать не получалось. Здесь он планировал прятаться, если бы захотели убрать и его. Сюда он в итоге возвращался за дозой. Одно время брал и не принимал, а просто снова парализованно сидел на бордюре и, ошиваясь в этих местах, чуть не бросил наркотики. С другой стороны, полностью отказаться от них и не получилось бы. Не имея больше ни желания, ни необходимости. Но сбросить дозировку в два раза оказалось вполне возможно. Так что этот день, омраченный нескончаемыми воспоминаниями, мог худо-бедно украсить лишь вдох излюбленного вещества. Только это оставалось рядом до сих пор. Наркотики не помогали забыться. Напротив, изредка они возрождали Молли на несколько мгновений. В лицах прохожих она улыбалась ему, вновь уходила прочь, и Энтони каждый раз оборачивался, зная, что её там больше нет.       Ежедневная пытка, напрямую связанная, непосредственно, с преследовавшей его постоянно, состояла в запахе крови, исходящем от сырого асфальта, в который раз омытого дождëм. Набережная распространяла этот шлейф, потому что здесь и было обнаружено тело сестры с двумя пулевыми ранениями. Слепым - в плечо, и сквозным - через грудную клетку. Невыносимо было думать, сколько она ещё продолжала дышать наполнявшимися кровью лёгкими. Знала ли она, что это конец, о чем думала?Оставалось только надеяться, что первый выстрел из трёх, что он тогда слышал, произвёл её пистолет. В новостях, однако, не сказали ни слова о его наличии, как и, соответственно, о наполненности магазина. Похоже, что оружия при ней и не было. Наверное, его забрал как полезный трофей, хотелось верить, кто-то серьёзно раненый.

* * *

      Единственным выходом оставалось обжигать ноздри порошком, дабы хоть ненадолго перебить наряду с кровью и запах разложения плоти. Запах того самого злосчастного дня, после которого Энтони жаждал наконец прекратить свои страдания. Именно тогда это началось, и им правила необходимость закончить сегодня. Гадать, насколько это взвешенное решение, не было ни малейшего смысла. Просто теперь он понял безнадёжность всех попыток стать полноценным в одиночку. Понял, что один он не сможет. Как и бесполезно зализывать раны ядовитой слюной и лишь только распространять заражение. Его отравляло ещё и вечное ожидание неясно чего. Что-то жизненно важное в нём сломалось, и сам он это вылечить не в силах. Он просто принял эту грызущую ненависть к себе, просто принял, что слабак, и на этом всё.

* * *

      Оглянувшись по сторонам, выбившийся из сил, он открыл тяжёлую дверь, сразу подпирая её специально приваренной подножкой. Гнилая деревянная лестница, круто срывающаяся вниз на один пролёт, озарилась тусклым светом уличных фонарей. Спускаться быстро, конечно, хотелось, но страх свернуть себе шею перевешивал. Хотя бы умереть надо так, как он планирует. Неуклюже преодолев последнюю скрипучую ступень, Энтони отрывисто выдохнул. Практически наощупь прошёл вперёд, с первого раза угадав расположение металлического ржавого ящика, который, наверное, когда-то давно выполнял роль сейфа. Теперь ничего закрывать он не стремился, это место всеми забыто и, тем более, ему больше не понадобится. Приходить сюда, чтобы читать старые книги? Применять отсутствующие навыки дедукции, изучая старые заметки, выяснять причины всего, что происходило? Нет, хватит. Взяв несколько пакетиков и крепко сжав добытое в руке, Энтони побрëл прочь из этого подвала, затем переулка, мысленно прощаясь со знакомыми тëмными улицами, которые, будто губка, впитали в себя всё, что здесь когда-либо жило. Если чуть напрячь воображение, можно в деталях рассмотреть прощание со стороны. Только бесполезно пытаться что-то предотвратить — ничего не поменяется. Становилось всё более паршиво.

* * *

Снова набережная, снова густой запах крови и ужасающие галлюцинации, возрождающие события двухлетней давности. Пора положить этому конец. Давно пора. Тучи сгущались, погружая город в объятия ночи. А люди всё сновали туда-сюда по своим делам. Они казались такими беззаботными, их жизнь шла своим чередом и обзавелась смыслом. Никому из них не хотелось бы сейчас умереть. Энтони криво улыбнулся. Они ведь все нужны кому-то. Или, в крайнем случае, нужны себе. Не у всех так получается: быть нужным себе, когда рядом никого нет. Или не получается только у законченных слабаков.       Вывески магазинов постепенно загорались яркими цветами, пестрея на фоне накрапывающего дождя и незримого света убывающей луны.       С каждой секундой где-то глубоко внутри нарастала печаль, но страха вовсе не было. Сейчас он решил отпустить, вероятно, потому что ясно, что произойдёт дальше, и думать, как выжить, не нужно. Всё закончилось. Сейчас Энтони уже не как обычно пойдëт скитаться по улицам, а будет доживать последние минуты своей жизни, зная, что завтра уже не наступит. И не пройдёт ещё месяц, год или два. Себя ему совсем не было жаль, а вот Молли, которая за несколько часов до своей смерти сказала, что он просто обязан добиться большего и стать по-настоящему счастливым, было жалко просто катастрофически. Не один раз он слышал это от неё, внимал словам, кивал в ответ. Однако она не пояснила, что делать это придётся без неё, но как будто всегда знала об этом. Знала, но молчала.       Дела, впрочем, это не меняло. Ненависть к себе не пронять такими условностями. Виноват только он сам. Не мог сбежать, когда желание жить в нём было, зато как только оно пропало — его ничего не останавливало перед тем, как уйти. Уйти без цели. Уйти в никуда и в одиночестве.

* * *

— Я не забыл...       Слова, улыбки, обещания потоком плыли перед глазами, огибая голову, пока Энтони высыпал содержимое небольших пакетиков на ладонь. Желтоватые частицы в порошке поблескивали и переливались под тёплым светом высокого фонарного столба. Это примеси или, проще говоря, "отходы". Из-за ошибок в производстве они оказывались на подобных складах до того, как их успели свалить в одну кучу. Брак сильно выделяется и способен спровоцировать отравление и передозировку быстрее, поскольку действует агрессивнее и сильно обжигает горло.       Энтони коснулся лбом перил набережной, туго зажмурился и снова явственно почувствовал металлический запах крови, который срочно нужно чем-то перекрыть. Медленно поднёс к лицу ладонь, сделал резкий вдох. Ноздри вмиг загорелись огнём. Боль сладкой истомой разливалась по лёгким, вскоре завладевая браздами правления над всем телом. Запах крови наконец-то улетучился, оставив после себя лишь тошноту, подступившую к горлу. Всё работает точно так, как он планировал. Образы летят с невероятной скоростью. Широким движением проводя языком по ладони, собрав остатки пыли, Энтони запрокинул голову навстречу каплям дождя и закрыл глаза. Вот оно, долгожданное ощущение полёта. Чувство необратимости. Дышать становилось тяжело, каждый маленький вдох, казалось, скручивал все внутренности в тугой жгут. Это не в новинку, похожее с ним уже случалось, но отличительной чертой тут была тошнота. Мучительная и разрывающая. То ли от боли, то ли от внезапно нахлынувших воспоминаний, из глаз ручьём полились слëзы. Энтони отчётливо показалось, что нужно немедленно устранить все недосказанности, и, наконец извиниться, раскаявшись в том, что не оправдал возложенных на его вечно скованные напряжением плечи, надежд. Времени, если верить ощущениям, оставалось совсем немного и острая необходимость говорить, какой бы болью это не отозвалось, завладела разумом. — Я подвёл тебя, — хриплым голосом констатировал Энтони на итальянском, глядя в тёмно-синее небо и выискивая там звёзды, — я безнадёжен. Совершенно безнадёжен.       Все созвездия плотной пеленой заволокли тучи. Тошнота изнутри давила на обожжёное горло. — Ты отлично справилась... — почти с завистью бросил он небу и искренне удивился, что всё ещё способен говорить. — Но мне никогда не стать таким же, поэтому я сдаюсь.       С глухим болезненным стуком колени ударились об асфальт, перестав чувствовать напряжение мышц. Энтони сдавался. Сдавался своей слабости, своей ненависти к себе и своей любви к Молли. Всему, что от него осталось. — Я всё ещё здесь, видишь? — отведя взгляд от своих посеревших пальцев, он снова вздёрнул подбородок. — А ты ушла, и мне больше нет...       Едва не вывернувшись наизнанку, тело само по себе изогнулось, складываясь и ложась на колени. Из глаз ручьями лились слёзы, и высматривать на небе звёзды стало абсолютно бесполезно. Всё мокрыми пятнами размывали солёные капли. — Больше нет смысла, — сумел он продолжить, — я пытался тебя спасти, но опоздал. Прости меня. Прости, что отпустил.       Голос ломался, и расщеплялся, рассеиваясь, но Энтони твёрдо решил говорить до последнего. Набрал в грудь побольше воздуха, насколько это было возможно в его положении. — Я очень скучаю и мне жаль, что не оправдал твоих ожиданий. Так и не научился нормально стрелять и расслаблять плечи, — он горько усмехнулся, жаром опалив глотку, — так и не научился жить без тебя. Одному у меня не получится быть счастливым. Я это знаю, и мне важно, чтобы ты знала это тоже.       Улица бешено плясала перед глазами изобилием огней, пока судороги пробивали всё тело. Лишь бы немного унять этот кошмар, Энтони неуклюже перевернулся и плашмя упал спину, выбив из лёгких остатки воздуха. Лопатки тянуще заныли. Но он снова упрямо вдохнул и торопливо подобрал слова. — Представь нас вместе в Италии, ладно? Представь, что у нас получилось туда добраться и мы не остались на этой набережной. Пожалуйста.       Слова улетами далеко-далеко, подхваченные ветром. Возможно, этот ветер донесёт их адресату. Уже даже неважно, как скоро. Может, Молли и вовсе не прячется в звёздах, а всё ещё лежит где-то здесь, совсем рядом, и истекает кровью. Но ей уже не больно. Просто, наверное, грустно. А Энтони неимоверно печально и тоскливо даже думать об этом. Хотя и думать почти невозможно. В голову вгрызается боль и дурнота отовсюду. Он чувствовал, что силы на исходе и последний раз вдохнул, как мог, глубоко. — Бесконечно люблю тебя. Умоляю, прости! — Крик отозвался отвратительным звоном в ушах и его эхо следом дополнило окружающую Энтони какофонию.       Капли крови вырвались изо рта и медленно потекли с краёв губ, тут же остывая. Вдалеке послышался вой сирен. Наверное, кто-то вызвал копов. Там же есть и дежурный врач, зря вышедший на смену. Этой ночью в нём не нуждаются.       Глаза неумолимо застилала пелена, дыхание прекращалось, болезненно сжимая грудь в тиски. В последнюю секунду Энтони успел разглядеть безутешную Молли, сидевшую над ним. Он скупо улыбнулся и, проваливаясь в пустоту, слушал последние удары своего сердца.