Секрет жатвы

      Одиноко возвышающаяся к серым небесам церковь стояла на краю утеса. Посмертная атмосфера окутывала туманом поле, лежащее позади нее, и добиралась полупрозрачным туманом до самой кромки леса. Это место хранило в себе много тайн и загадок, которые обычные люди не смогли бы узнать, скрывало за своими стенами разгорающиеся войны, вот только не в этот раз.       Кадзуха сидел на утренней проповеди, сложив руки в молитве. Голос совсем недавно прибывшего следователя из Ватикана обволакивал, заставлял мысли расходиться, сосредотачиваясь лишь на его словах. Глубокий тон практически гипнотизировал, а глаза неотрывно смотрели на крайне выделяющегося из всех ученика. Каэдэхара просто чувствовал это. Ощущал, как его раздевают, даже не спросив имени. Кажется, этот не очень высокий юноша приехал расследовать какое-то дело, но о нем послушник знал лишь со слов своих одноклассников. Кадзуха не любил выделяться так же, как и не любил места скопления людей, тем более набожных, а потому в момент, когда произошло что-то странное со статуей, попросту сидел на одной из могильных плит и подкармливал котенка. — А теперь приступим к уроку по латыни, — заявил новоприбывший священник, откладывая том Библии в сторону. — Но разве его не ведет преподаватель Ян? — спросила Барбара, сидящая рядом с Каэдэхарой. Она оглянулась на него так, словно искала поддержки.       Но что мог сказать ей на это Кадзуха? Особенно совершенно не заметив этот вопрошающий взгляд, ведь его собственные глаза непрерывно смотрели на юношу с именем Скарамучча. На первый взгляд даже показалось, что они были одногодками, но, как он сам сказал, ему уже было двадцать лет. Три года разницы, но, кажется, все еще осуждаемо. — Преподаватель Ян заболел, а я вызвался его заменить, — хмыкнул в ответ юноша, беря мел, лежащий у доски.       Урок начался, но Каэдэхара все еще делал все, кроме учебы. Он выводил странные каракули на тетрадных листах, просто утыкался взглядом в спину преподавателя, пытался не допустить в себе странных и смущающих мыслей, но не то гормоны, не то притяжение играло свою роль. Сосредоточиться не получалось. Вот только едва он все же смог взять себя в руки и оторваться, чтобы записать всю новую для себя информацию, как позади него раздался вскрик.       Парень, сидящий сзади, был его соседом по комнате, а также так называемым «мессией», по чью душу и прибыл этот невероятной красоты следователь.       «И почему не я стал этим мессией?» — спросил сам себя Кадзуха, вопросительно смотря на знакомого, который, тряся рукой, указывал в сторону обычного окна. Там ничего не было. Сложно было догадаться, что ему там привиделось, и, как бы не всматривался Каэдэхара, кроме обычного дворника, никого более не увидел. — Что произошло? — спросил Скарамучча, подходя ближе к упавшему со стула Хосе.       Кадзуха проследил за ним взглядом, за тем, как сосед схватился в панике за чужие руки и начал бормотать что-то про призрака с выкатывающимися глазами, на что следователь лишь хмурил брови, скептицизмом был пропитан весь его взгляд. — Сходи в лечебницу, пусть тебе дадут успокоительные, — выдохнул священник, после чего поднялся, легкой ухмылкой цепляясь за заинтересованный взгляд послушника.       По телу Кадзухи прошли мурашки. Он точно смотрел на него и точно был заинтересован. Но что было делать дальше? Не то чтобы он совсем не знал и не понимал, все же в отличии от большинства присутствующих он рос во вполне нормальной семье, где не было никаких особых табу, но все же… Признаться честно, Каэдэхара все равно практически не смыслил ни в чем, что касалось романтики. — На этом урок закончен, — объявил Скарамучча, скучающе зевнув. — Попрошу остаться… Хм… Как тебя… — Каэдэхара Кадзуха, — напомнил ему парень, чувствуя, что вот-вот что-то случится. — Я заметил, что ты совсем не делал конспектов, хотелось бы с тобой обсудить правила поведения на уроках, — усмехнулся тот, заставляя мурашки пройтись по спине послушника.       И что? Теперь это начало какой-нибудь романтической сказки, которую успел себе в голове вообразить Кадзуха? Вот только она оказалась незыблемой реальностью, в которой тяжелые и глубокие взгляды Скарамуччи нужно было трактовать как укор в его сторону. Что-то в это совсем не верилось.       Класс опустел, оставляя двоих наедине. И как будто бы этот странный день, наполненный приступами Хосе по «видению» чего-то потустороннего, превратился в совершенно обычный. — Прошу прощения, просто… — Кадзуха виновато подошел ближе к священнику, но тот расплылся в улыбке, выхватывая испачканную каракулями тетрадь и отбрасывая ее куда-то в сторону. — Просто я тебе понравился, не так ли? — закончил за него мысль Скарамучча. — Сделаем вид, что я ничего не видел. Буду ждать тебя в подсобке на первом этаже этой ночью.       Кадзуха сглотнул, провожая взглядом удалявшегося парня, и задумался. Для чего было ночью идти в подсобку? Ну… Это же не может быть ради того самого? Вот так сразу? Да нет, это, должно быть, просто игра его воспаленного разума, не более. Но тогда зачем?       Ночь наступила действительно быстро. Вероятно, Кадзуха просто был излишне рад тому, что его соседа перевели в другую комнату и теперь он остался один. Можно было как следует отдохнуть, не слушать под вечер молитвенный шепот, не думать о том, как можно верить в то, чего на самом деле нет. Все это место больше напоминало какую-то секту, чем те церкви, которые удавалось посетить в поездках с родителями. Туда люди приходили по своей воле, а здесь эту волю притупляли и навязывали.       Выбравшись из кровати, как только все уже точно разошлись по своим постелям, Кадзуха осторожно выбрался из комнаты, прокрался по лестнице, спускаясь вниз и находя нужную дверь. Она была хорошо освещена лунным светом, лившимся с полотна небес, даже легкие тени узоров можно было рассмотреть, но в тот момент, когда парень коснулся рукой ручки, его тело объяла нервность.       «Что я вообще здесь делаю?» — вздохнул он про себя, думая о том, насколько же глупо приходить по первой просьбе пусть симпатичного, но малознакомого священника темной ночью в подсобку. Задумавшись об этом, Каэдэхара практически развернулся, но все же не мог удержаться от собственного интереса.       Глубоко вздохнув, послушник потянул за ручку, открыл комнату, наполненную мраком, и вошел внутрь. Настолько густых теней ему еще видеть не приходилось, а потому, заметив шевеление в стороне, он почти испугался. — Так ты все же пришел, — довольно прошептал голос, и из мрака навстречу ему вышел парень, одетый, кажется, слишком фривольно.       Черная ряса на плечах Скарамуччи покачивалась из стороны в сторону, не застегнутая на пуговицы и не завязанная поясом, под ней была белая майка, на ногах практически домашние штаны. В общем, если бы кто-то увидел его в таком амплуа, едва ли узнал бы. Вот и Каэдэхара замялся, не зная, стоит ли заводить разговор или же лучше было уйти, пока кто-то из мимо проходящих его не заметил. — Для чего вы меня сюда позвали так поздно ночью? — спросил Кадзуха, решая подойти чуть ближе к странноватому следователю. — А мне казалось, что ты сразу понял, — прокомментировал Скара, облокачиваясь руками о старый стол. — Я читал о тебе, ты же не такой святоша, как остальные. Ты прибыл сюда всего три года назад, а сейчас тебе семнадцать. Должен понимать, чего именно я от тебя жду. — Не совсем понимаю… — пробубнил себе под нос Каэдэхара, но тут же осекся.       Разве он мог не понимать, его мысли так же, как и он сам, не были святыми в течении всего дня. Возможно, сейчас ему и покажут наглядно о том, о чем не принято говорить в церквях. — Видишь, все понимаешь, — усмехнулся Скарамучча, подходя ближе, а после прикрывая дверь и вдавливая одного из своих послушников в стену.       По телу Кадзухи разошлись мурашки от чувства того, что происходило. На его теле чувствовались чужие руки, то, как пальцы путались в длинной серой рясе, как горячие губы накрывали его шею. Но разве подобным вообще могли заниматься два парня, разве это не была привилегия лишь девушек и парней? Было странно, но все равно приятно, хотелось отпустить всего себя полностью. — Понравилось строить мне глазки на протяжении всего занятия? — с усмешкой прошептал Скара, прикусывая мочку уха парня и пуская еще одну толпу мурашек по его телу, от которых захотелось тяжело вздохнуть. — Вы тоже смотрели на меня, — заметил Каэдэхара, не желая оставаться в стороне от разговора. — Смотрел, многое видел, — усмехнулся священник в один момент, стянувший с тела любовника всю одежду.       В полумраке было плохо видно то, что скрывалось под плотной тканью, но тем не менее это не мешало священнику рассматривать все пристально, пробегаться пальцами по изгибам мышц, скрытых под кожей, целовать ключицы и шею, ловить губами рваные вдохи и наслаждаться тем, как таяло в руках чужое тело.       Кадзуха практически опешил от такого напора, попытался самостоятельно раздеть Скарамуччу, но в итоге лишь запрокинул голову, стоило следователю найти те участки, от которых становилось невыносимо жарко, да настолько, что хотелось оказаться не то ближе, не то дальше. Внутри живота все сдавливало плотным комом, который очень требовал к себе прикосновения. — Можешь потрогать там? — спросил Каэдэхара, перебарывая свое смущение и отвлекая Скара от своего увлекательного занятия по изучению чужого тела. — Где именно? — спросил в ответ парень, проводя языком по соску. — Здесь? — провел рукой по пояснице, проникая под ткань нижнего белья, касаясь ладонью возбужденного органа. — Здесь? Или же… — он провел рукой ниже, давя на плотно поджавшееся колечко мышц. — Везде, — ответил на выдохе Кадзуха, прикрывая свои глаза и отводя голову в сторону.       Скарамучча лишь хмыкнул, оставляя укус на шее и спускаясь губами ниже, накрывая горошину соска, втягивая и вылизывая.       По телу послушника практически мгновенно растеклось давящее тепло, а тело едва дрогнуло навстречу руке, поглаживающей его член. Хотелось выть от обилия ощущений в разных местах, от давления тела на его собственное, от невыносимого жара, окутавшего пеленой. Стоило лишь священнику сжать свою ладонь сильнее, как с губ сорвался первый невнятный стон. — Приоткрой губы, — практически приказным тоном проговорил Скарамучча, прикладывая свои пальцы ко рту любовника, и, стоило лишь Кадзухе выполнить приказ, ввел их внутрь.       Раскрыв глаза, парень уперся взглядом в почти одичалый блеск глаз. Трепет внутри все не утихал, но поток мыслей тоже. Было сложно представить, но неужели его собираются взять сзади? Такое кощунство, такая грязь, но сердце неустанно стучит, руководя каждый действием и отводя все на волю судьбы или же слова Божьего. — Какой послушный, — довольно заметил следователь, изредка ловя своими пальцами чужой язык, нерешительно облизывавший выступающие костяшки. — А теперь я доставлю тебе еще большее удовольствие.       Почувствовав, что на его язык больше ничего не давит, Каэдэхара выдохнул, но в тот же момент прикусил губу, как только один палец вошел внутрь него. Было непривычно. Не сказать, что приятно, но и не сказать, что больно. Все ощущалось как во сне, в глазах все размывалось, а ноги держали лишь на добром слове. Каждое несильное движение внутри отдавалось необъяснимым чувством, граничащим с легким дискомфортом. — Так и должно быть? — спросил Кадзуха, хватаясь за висевшую на плечах священника рясу, но тот словно не слышал, продолжая оставлять мокрые поцелуи на его шее и груди.       Спустя пару минут к одному пальцу подключился второй, точно попавший по странному месту, вызвавшему внутри искры, заставившему застонать, роняя голову на чужое плечо. Послушник чувствовал, как его неустанно продолжают заполнять пальцы, как другая рука пробегалась по спине, не то успокаивающе поглаживая, не то дразня. В голове больше не появлялось ни одной мысли, кроме как о том, что сейчас его берет следователь Ватикана, занимающийся проповедями и рассказывающий о том, как плохо идти на поводу у грехов. — Сейчас будет немного неприятно, — прошептал где-то над ухом Скарамучча, вытаскивая пальцы, а после подхватывая любовника под колени, заставляя упереться спиной в стену для опоры.       Когда он успел освободить собственный орган, Кадзуха так и не понял, просто почувствовал что-то горячее, медленно проникающее внутрь него, заставляющее с силой провести пальцами по спине священника. Каэдэхара буквально чувствовал каждый пройденный в нем сантиметр, каждое лишнее движение, отдающие привкусом болезненной горячи. — В первый раз всегда тяжело идет, не так ли? — посмеялся над ухом священник, после чего надавил сильнее, заставляя юношу прошипеть что-то неразборчивое и схватиться крепче.       Это было странно, необычно, неприятно, но вместе с тем ужасно ожидаемо. Словно Кадзуха ждал этого не один день, а долгие и тяжелые месяцы, в которые молился каждый день вовсе не Богу, а одному-единственному действительно существующему властителю его мира. — Еще… Дай мне больше, — практически взмолился парень, всеми силами вжимаясь в тело следователя, на что тот сухо посмеялся. — Какой нетерпеливый, а я думал быть с тобой осторожнее.       Стоило Скарамучче закончить его фразу, как Кадзуха содрогнулся от первого толчка, затем от второго. Все мышцы сводило так, словно он стал одним большим комком нервов. Хотелось чувствовать это в себе больше и больше, поглощать все более жадно и жадно, забывать обо всем на свете, отдавая себя в руки на полное владение этому человеку, больше не давить стоны, которые точно разбудят всех в церкви. На все становилось все равно, ведь вокруг не осталось ничего, кроме разнузданной похоти, сомкнувшей свои челюсти, заглотившей до конца. — Ты уже тогда этого хотел, да? — спросил Скарамучча через собственные тяжелые вздохи. — Когда я впервые тебя поцеловал и показал истинный облик? И насколько же я тебе понравился, раз даже во снах твои мысли сосредоточены лишь на мне?       Кадзуха не услышал ни одного слова, но уже само ощущение шепота и вздохов над ухом заставляло его биться в агонии, стараясь помочь самому себе сесть все глубже и сильнее, возможно, до момента, когда его самого разорвет на мелкие части, когда это желание станет явью и когда ему ничего более не помешает тонуть в нем, опускаясь на самое дно своих фантазий.       Резко открыв глаза, Каэдэхара сел на кровати, тяжело дыша. Вокруг была его комната, данная Михаилом. Прошла всего неделя с момента, когда Скарамучча оставил его, но все же это было невыносимо. Видеть такие сны — в особенности.